Так мы и шли, двое мужчин, влюбленных в одну женщину: впереди Кара, не подозревающий о моем присутствии, позади я; то поднимались по склону, то спускались, кружили по стамбульским улицам, отданным во владение враждующим собачьим стаям, обходили стороной сумрачных незнакомцев, похожих на грабителей, которые готовы придушить ночного прохожего; проходили мимо пепелищ, где притаились джинны, мимо мечетей, на куполах которых дремали ангелы, мимо укрытых снегом кладбищ, где кипарисы перешептываются с душами умерших, а между могил бродят сонмы привидений, мимо бесконечных лавок, конюшен, текке, свечных и шорных мастерских, – и мне казалось, что я не преследую Кара, а подражаю ему.
Я, изволите ли видеть, Смерть, но бояться меня не надо, я же нарисованная. Впрочем, вы все равно боитесь, по глазам вижу. Вам, словно детям, перепутавшим жизнь с игрой, кажется, что во мне все-таки есть что-то от настоящей смерти, и от этого вам становится жутко. Это мне нравится. Глядя на меня, вы предчувствуете, как наложите в штаны от страха, когда наступит неотвратимый последний час. Это не шутка: при встрече со смертью большинство мужчин, и самые отчаянные храбрецы в первую очередь, теряют власть над собой. Поэтому на полях сражений, которые вы столь часто рисуете, пахнет вовсе не порохом и раскаленным металлом, а дерьмом и гниющим мясом.
Я знаю, вы впервые видите нарисованную Смерть.
Год назад один таинственный старик, высокий и тощий, пригласил к себе молодого художника. Проводив гостя на второй этаж, старец угостил его великолепным, нежным, как шелк, благоухающим кофе. Когда в голове у мастера прояснилось, старик показал ему погруженную в полумрак комнату за синей дверью, где было все, что нужно художнику: лучшая бумага из Индии, кисточки из беличьего меха, сусальное золото, всевозможные перья и перочинный нож с рукояткой из коралла. При виде всего этого – а тут еще хозяин намекнул, что хорошо заплатит за работу, – сердце у художника радостно забилось.
– Нарисуй мне Смерть, – сказал старик.
– Я никогда не видел изображений Смерти и потому нарисовать ее не смогу, – ответил чудо-художник, который потом меня все-таки нарисует.
– Можно рисовать и не зная, как изображаемый предмет выглядит на других рисунках, – упрямился худой старик.
– Может быть, и не обязательно, – ответил художник, который меня нарисует, – но рисунок не получится безупречным, как у старых мастеров, если не повторен тысячи раз. Каким бы большим мастером ни был художник, новый для себя предмет он рисует как ученик, а это мне отнюдь не пристало. Я не могу предать свое мастерство ради того, чтобы изобразить Смерть: это стало бы чем-то вроде смерти для меня самого.
– Что ж, может быть, это поможет тебе лучше понять, как изобразить то, что я прошу.
– Мастер не тот, кто рисует пережитое, а тот, кто рисует незнаемое.
– Значит, мастерство нужно познакомить со Смертью.
И завязалась между ними беседа, приличествующая двум художникам, которые с почтением относятся к старым мастерам и их искусству, беседа, полная двойных значений, иносказаний, намеков и игры слов. Поскольку речь шла обо мне, я внимательно слушала – но не сомневаюсь, что подробный пересказ этой беседы быстро наскучил бы замечательным художникам, собравшимся в нашей кофейне. Однако в какой-то момент разговор зашел вот о чем:
– Что есть мерило мастерства? Какое умение выше: рисовать любой предмет так же безупречно, как старые мастера, или изображать то, что никто не может увидеть? – спросил умный художник с чудесной рукой и прекрасными глазами. Он знал ответ, но был осторожен.
– Венецианцы считают, что велик тот художник, который раскрывает новые предметы и находит новые приемы, – ответил упрямый старик.
– Венецианцы умирают как венецианцы.
– Умирают все одинаково.
– Легенды и рисунки восславляют не одинаковых, а единственных в своем роде людей. Мастерство заключается в том, чтобы, рисуя не похожих друг на друга героев легенд, сделать их похожими на нас.
Речь пошла о том, как умирают венецианцы и мусульмане, об Азраиле и других ангелах Аллаха и о том, что их ни в коем случае нельзя путать с теми ангелами, которых рисуют гяуры. Молодой художник, которому вскоре предстояло меня нарисовать и который сейчас сидит в нашей уютной кофейне, глядя на меня своими очаровательными глазами, устал от высокопарных речей. Ему не терпелось взяться за дело и нарисовать меня, но он не знал, как я выгляжу.
Коварный старик сразу это почувствовал и впился в молодого художника глазами, в которых плясало пламя впустую рассеивающей мрак свечи.
– Венецианцы рисуют Смерть похожей на человека – у них это ангел вроде нашего Азраила, только в человеческом образе. Такой же человеческий образ принял Джебраил, когда открывал Пророку Священный Коран. Понимаешь?
