— Третий слог имени твоего волка… — сказала старуха, и ее взгляд больше не был насмешливым. Только грустным. Как будто ей очень не хотелось говорить то, что она говорила. — Третий слог, девочка, ты добавишь в тот день, когда твой волк впервые убьет ради тебя. Это произойдет… наверное… рано или поздно… Потому что твой волк всегда будет пытаться защитить тебя. От зверей и от людей, от твоих страхов и от твоих снов. От всего мира. И от тебя самой. И, возможно, последнее будет труднее всего…
— … Ты защищал меня — от зверей и от людей. От моих страхов и моих снов. От всего мира. Ты пытался защитить меня от меня самой… Ты пытался… И не твоя вина, что тебе это не удалось…
Марго нежно погладила его лоб, под которым сияли золотистые измученные глаза.
Не опасные и не безумные. Доверчивые, полные любви глаза маленького волчонка, который умел улыбаться и так осторожно брать своими острыми зубами руку девочки, что ни разу, даже заигравшись, не сделал ей больно.
Глаза дикого зверька, которого приручили и приласкали — а потом прогнали из дома.
Из-за того, что он попытался защитить то, что любил.
— Она говорила, что мы ответственны за тех, кого приручили. За тех, кому мы дали имена. А я…я забыла почти все, что она мне говорила…
Марго опустилась рядом с волком. На влажные от ночной росы палые листья, затягивающие холодную землю не то, чтобы ковром, а, так себе, половичком — прохудившимся и взлохмаченным.
Ей захотелось расплакаться. Уткнуться лицом в мохнатую волчью шею — и расплакаться. Чтобы он утешил ее, как раньше — облизал шершавым торопливым языком мокрые щеки, щекотно подышал в ухо, трогая шею холодным носом — уговаривая, упрашивая, убеждая — что мир не так уж и плох, как кажется иногда. Даже когда тебе всего двенадцать, а стылая сентябрьская ночь все сильнее вымораживает — до сухого деревянного стука — тело единственного человека, который когда-то любил тебя… а черное небо, падающее на землю, хрипло и гулко смеется и сыплет из холодных ладоней ломкие и колючие звезды…
Волк вздохнул и положил голову на колени Марго. Доверчиво и устало. А Марго сделала то, что ей следовало сделать с самого начала — прибавила третий слог к его имени. И позвала его. Беззвучно. Так, чтобы услышал только он. Чтобы не услышали деревья, растеряно притаившиеся в темноте, и сухая трава, согнувшаяся под пощечинами мокрых листьев…
Чтобы не услышало небо, так щедро рассыпающее ломкие и колючие блестящие звезды, о которые так легко в кровь разрезать руки, ноги… лапы… и свое сердце…
Волк отозвался, и Марго увидела его глаза. Глаза не волчонка — глаза взрослого сильного зверя. Зверя, готового умереть за нее — или убить за нее. Зверя, способного прыгнуть на скользкий хребет самого неба, чтобы разорвать горло черной хохочущей пустоте; а потом пройти по ее осколкам, звездно ослепительным и острым. Разрезая в кровь свои лапы — вместо рук той, кого он любил.
Марго обняла его за шею и почувствовала, что волк дрожит. Как будто ему было холодно сидеть на мерзлой, присыпанной влажными листьями, земле. Ему?! — дикому зверю с теплой густой шерстью, привыкшему спать на снегу?… Так, как должно было бы быть холодно Марго — в ее тонком шелковом, совсем неподходящем для ночных прогулок по осеннему лесу, платье.
Как будто волку было холодно — вместо нее.
Так же, как ему бывало больно — вместо нее.
— Прости меня…за то, что ты это сделал… — попросила Марго, прижимаясь к нему. Пытаясь его согреть.
«Я говорю странно,» — подумала она, вскользь — вдруг услышав, как это звучало бы со стороны. «Прости меня — за то, что ты это сделал» «Я говорю странно — для тех, кто никогда не пробовал разделить свою жизнь на двоих…С волком? Нет, просто — для тех, кто никогда не пробовал разделить свою жизнь на двоих…»
А потом она вдруг почувствовала, что ей страшно сейчас поднять глаза — и посмотреть на небо. Потому что она боится снова увидеть, как оно смеется, и этот смех больно колется разбитыми вдребезги звездами…
Она боится — вместе со своим волком… Или — вместо него?
— Послушай, — начала Марго. Тихонько, успокаивающе, не очень-то веря в то, что она собирается сказать; и не очень понимая, кому она это говорит. Себе? Волку? Небу?:
— Послушай… ведь оно же не всегда такое…оно бывает, знаешь… таким высоким и нежным…почти прозрачным… И тогда…тогда, наверное, в нем можно летать…
…Оно было таким высоким и нежным… Почти прозрачным… Запрокинув голову, Марго чуть не задохнулась в ослепительно голубой бездне, обрушившейся на нее.
Бездна падала и падала — бесконечно… Потому что у нее не было дна? Или это Марго падала и падала — в небо? Или — не падала, а летела?…
