И она так и не обернулась.
Как будто и не на кого было оборачиваться.
Как будто никого не было там, позади.
Ни маленькой девочки, которую сверстники едва не забили насмерть камнями; ни мальчика, который спас ее, а теперь, много лет спустя, опять смотрел ей вслед; ни старухи, ни волка…Ни волка… Марго почти физически чувствовала, как они все смотрят ей вслед — вместе с повзрослевшим Анджеем, который когда-то давно протянул ей свою руку… «Ты это…не бойся меня, а?»
Марго не обернулась.
Впереди, где дорожка поворачивала к дому, огибая разросшийся сиреневый куст, стоял Владислав рядом со своей лошадью. Рыжая лошадка Марго мотнула головой, нетерпеливо вырывая повод из рук свой хозяйки, и тоненько приветственно заржала; гнедая кобыла Владислава ответила отрывисто и сдержано.
Владислав махнул рукой, Марго улыбнулась ему в ответ и ускорила шаг.
…Он ускорил шаг. Споткнулся о верхнюю ступеньку лестницы, едва удержался на ногах, судорожно схватившись за перила. Перевел дыхание, чувствуя, как тяжело и как будто неохотно ворочается сердце — мол, ну куда спешишь, старый дурень? Он разозлился. Выпрямил сгорбленную спину, развернул плечи, и лестница сама услужливо бросилась под ноги — а вот не изволите ли, светлый пан, домчу, в лучшем в виде, только каблучком стукните… Первый пролет преодолел в один миг, легко перескакивая через ступеньки — как нетерпеливый юноша, торопящийся на свидание. А не старик.
На повороте пан Владислав задержался, огладив ладонью изгиб перил. Метнул взгляд на портреты, вереницей выстроившиеся вдоль лестницы. Там, наверху — пожилой мужчина с сердито поджатыми губами. Седые кудри бьются по ветру, рука цепко держит рукоять сабли; другая рука, напряженная, жилистая — сжимает туго натянутый повод невидимого коня. Сияют изукрашенные драгоценными камнями ножны, тускло и недобро усмехается сталь почти вырвавшегося из ножен лезвия. И так же тускло усмехается с портрета дед, глядя на пана Владислава: «Это ты-то — Старый пан? Ты?!»
Пан Владислав всегда робел перед этим портретом, перед суровым дедовым взглядом. Теперь — разозлился.
— Тебе повезло со временем, дед. И с Востоком бился. И Севером. Всего на твою долю хватило. Войны, друзей, врагов. А мне…
Замолчал под неодобрительным дедовым взглядом. «С мертвецами разговариваю», — подумал: «С мертвецами — как с живыми».
— Прости, дед. Не то говорю. Просто — разные у нас с тобой времена. Тебе — битвы. А мне… Крестьяне с факелами. Мои крестьяне. Что хуже, как думаешь?
Дед не ответил. Нахмурился. Но взгляд уже, вроде, не сердитый стал — а задумчивый.
— Прости, — пан Владислав рванул со стены дедову старинную саблю. Сестру-близняшку той, на портрете. Затрещала шитая золотом, с шелковыми кистями, перевязь, посыпались с обиженным звоном по ступенькам бусины. Уже спустившись вниз на несколько торопливых шагов, пан Владислав обернулся. И вместо ожидаемого гневного лика, увидел усмешку на дедовом лице. Ободряющую. Одобрительную.
Рванув на себя дверь, пан Владислав закашлялся. Нехорошим запахом потянуло. Горьким, тревожным. Знакомым. Запахом горящего дома…
Запах лета. Жаркий, пряный, головокружительный. Запах лета, которое никак не хочет уходить — хватает горячими пальцами за плечи, гладит солнцем по лицу, подносит к пересохшим губам ароматный коктейль своих ярких запахов — ягод, цветов, нагретой коры; жарко шепчет в ухо — «пей…пей до дна…пей, торопись…пока я здесь…пока…» Запах отцветающих трав, сосновых иголок, янтарной смолы, расплавленной солнцем…прохладный запах кожи Владислава, губы которого склонились к самому уху Марго:
— Вон там, смотри, озеро, маленькая Маргарита…
Ветки орешника некоторое время сопротивляются, не пропускают, лошади нерешительно топчутся на месте; потом кобыла Владислава с сердитым фырканьем прорывается вперед, разрывая сильной грудью гибкую зеленую сеть; лошадка Марго послушно скользит следом — в светлый разрыв.
Озеро — маленькая почти идеально круглая чаша; в отраженном небе в хрустально чистой воде скользит белый завиток облака — зеркальный близнец того, что медленно плывет наверху. Несколько водяных лилий с полупрозрачными лепестками; серебристые и зеленые моховые подушки — оправа для сияющей драгоценности, как будто случайно оброненной кем-то среди леса.
— Ну что же ты? — оборачивается с улыбкой Владислав к замешкавшейся Марго. Копыта его лошади уже комкают безупречность зеленого ковра возле воды, оставляя темные мокрые вмятины; мох пружинит и вздрагивает, мелкая рябь тянется от потревоженного берега к середине, превращая хрусталь в мятую бумагу.
— Красиво, а?
— Стой! — Марго хочет крикнуть, но у нее не получается. Владислав слышит — и оборачивается, и улыбка медленно сползает с его лица — и, начиная с этого невыносимо длинного мгновения, происходящее становится для Марго похожим на сон — вязкий и душный; сон, в котором ты все знаешь заранее, но ничего не можешь сделать.
Ничего.
Только смотреть.
Смотреть, как…
…за окном в огне мечется горящая заживо женщина…
