Папа прочел факс. Он был коротким — ему хватило нескольких секунд. Но когда Папа дочитал до конца, вся кровь отхлынула от его лица. Листок тонкой бумаги выпал из его руки на пол. Папа долго молчал. Самолет нырнул в воздушную яму. Еле заметная дрожь, затем снова ровный полет. Папа повернулся и поднял штору над иллюминатором. Снаружи была непроглядная темень. Он видел в стекле свое отражение — бледное, беспокойное лицо с измученными глазами. Через несколько часов начнется новое столетие и новое тысячелетие. Но чье столетие? Чье тысячелетие?
Задернув шторку, он повернулся к сестре Фрэнсис:
— Сестра, мне бы хотелось, чтобы вы вернулись на свое место. Пожалуйста, сообщите отцу Меничини, чтобы он немедленно отключил все системы. С борта самолета не должно передаваться никаких сообщений. Никаких радиограмм из Ватикана не принимать. Меничини должен держать открытым канал, по которому пришло это послание.
Монахиня стояла в дверях ошеломленная, непонимающая.
— Но, Ваше Святейшество, вы же не собираетесь...
— Пожалуйста, сестра, делайте, как я сказал.
— Да, Ваше Святейшество.
Когда она ушла, Папа обратился к отцу Нуалану:
— Отец, пожалуйста, прикажите пилоту изменить курс. Мы должны лететь прямо в каирский аэропорт. Для нас открыт воздушный коридор. Пилот не должен связываться с диспетчерскими службами или с другими самолетами. Вы поняли?
Нуалан наклонился и поднял упавший факс. Быстро прочитав его, он взглянул на Папу:
— Боже мой, это наверняка блеф.
Папа покачал головой:
— Нет, Патрик, это не блеф. Он совершенно серьезен. Он сделает то, о чем говорит, если я не пойду ему навстречу.
— Но я не понимаю. Похоже, вы знаете его.
Папа кивнул:
— Да, Патрик. Я прекрасно знаю его. А теперь, пожалуйста, выполняйте мой приказ. У нас есть всего несколько минут, чтобы изменить курс. После этого я все всем объясню.
Нуалан вышел. Папа остался сидеть, глядя в стену перед собой. Ощущение беспомощности из-за искалеченных ног охватило его. Прошло несколько минут. Затем правое крыло самолета медленно опустилось, и они начали поворачивать. Снаружи сквозь разрыв в тучах на мгновение показалась луна. Белый свет лег на толстый облачный слой.
Самолет Папы приземлился с опозданием. Тихий и пустынный аэропорт вообще не походил на аэропорт. Посадочные дорожки были в глубоком снегу, за исключением одной, специально очищенной для Папы. Тело Перси Хэвиленда, таинственным образом оказавшееся у ангара, уже давно было отвезено в городской морг. Никто не знал толком, что с ним делать. Самолет британских ВВС улетел без препятствий.
Все самолеты египетских авиалиний стояли на земле — либо в ангарах, либо отогнанные в дальний угол поля. На аэродроме остались только военные машины зеленого цвета — в основном истребители и боевые вертолеты. По периметру аэродрома выстроились в ряд танки «235 M1AZ», нацелив пушки на что-то, что скрывалось за забором с высоким напряжением.
Самолет подрулил к Шестым воротам и остановился. Когда двигатели смолкли, наступила глубокая тишина. Самолет окружили джипы «мухтасибина», застыв в ожидании, как шакалы около раненого льва. Здесь же стояли люди с винтовками. Яркие прожектора освещали самолет и небольшой участок поля вокруг него.
К самолету подкатил подъемник. Через несколько секунд боковая дверь открылась. На мгновение в проем выглянул стюард, затем нырнул обратно. Вслед за ним в двери появился одетый в белое Папа, сидевший в свой каталке. Отец Нуалан вкатил его на площадку подъемника. Кто-то включил его, и они медленно опустились на землю. Священник стоял, положив руку на спинку коляски, Папа держался со всем возможным достоинством, сложив руки на коленях, с безучастным выражением на лице.
Подъемник остановился. Мухтасиб отодвинул ограждение, и Нуалан вывез каталку на бетон. Через несколько секунд им навстречу вышел высокий человек в безукоризненно сидевшей на нем одежде. Они остановились лицом к нему.
— Добро пожаловать в Египет, Ваше Святейшество, — сказал незнакомец на безупречном английском. В его голосе не слышалось и намека на иронию. Папа с первого взгляда понял, что он не египтянин.
— Вы неудачно подбираете слова, — ответил он. — Я прибыл сюда под давлением, как заложник, а не как гость. Пожалуйста, не делайте вид, что считаете меня гостем. Я отдаю себя в ваши руки. Я ваш пленник. Поэтому я настаиваю, чтобы вы вели себя со мной соответственно.
Голландец нахмурился и смущенно отвел взгляд. Он волновался и с трудом мог скрыть это. Проснувшийся в его душе мальчик-католик, впервые причастившийся, будущий священник, почувствовал страх и благоговение, несмотря на то что новая вера давно овладела им, обрезанным бородачом, молящимся по-арабски и постоянно совершающим омовения. Он почти забыл свои долгие бдения перед другим алтарем, ночи, проведенные на коленях давным-давно перед иными святынями.
— Следуйте за мной, — приказал он, безжалостно подавив ребенка в своей душе.
— Я никуда не пойду без гарантий, — заявил Папа.
— Вы не в таком положении.
