— Ты не сделаешь ничего подобного. Я сам справлюсь. Если ты поедешь со мной, ты только навлечешь беду на нас обоих. Оставайся здесь. Когда я увижу, что там происходит, мы сможем обсудить, что делать дальше.
Он выключил радио и нежно поцеловал ее в щеку.
Дверь закрылась, оставив Айше в тишине, наедине с мыслями. На улицах, скрытых от ее взгляда, она слышала тихие шаги Аллаха, обшаривающего город в поисках греха.
К двум часам Махди не вернулся, и Айше начала беспокоиться. Она слишком хорошо знала профессора, чтобы думать, что он пойдет на неоправданный риск; но в эти дни немного было надо, чтобы оказаться арестованным и предстать перед революционным судом.
Еще через полчаса она бесшумно выскользнула из квартиры. В радиопередачах упоминались новые правила, касающиеся женской одежды, и Махди в соответствии с ними принес для нее тяжелое длинное платье и черный платок. Чувствуя смущение и неловкость, она попыталась поймать такси.
Ей понадобилось много времени, чтобы найти водителя, готового отвезти одинокую женщину до новой Гизы на другом берегу реки. Остаток пути до пирамид, по словам водителя, ей придется пройти пешком, «как и всем остальным». Айше не решилась уточнять, что он имеет в виду.
Он высадил ее на западной окраине города, неподалеку от Шари-эль-Ахрам, широкой туристической дороги с многочисленными ночными клубами, которая вела к пирамидам. Айше заплатила, сколько запросил шофер — непомерную сумму, — и направилась к дороге.
Подойдя поближе, Айше услышала громкий жужжащий звук, как будто пчелы кружились над ульем. Затем, пройдя между невысокими домами и повернув за угол, она увидела, что на дороге полным-полно людей — мужчин и женщин в черных одеждах. Вокруг их голов были повязаны белые ленты с религиозными лозунгами, стихами из Корана или благочестивыми восклицаниями. Они шагали с опущенными головами, двигаясь в одном направлении, на запад от города. Одни шли молча, другие тихо бормотали молитвы, беспрестанно шевеля губами.
Айше стояла на обочине и некоторое время глядела на них. Никто не повернул головы в ее сторону. Никто ничего не сказал ей. Она слышала только слова молитв, нестройное бормотание языков, шарканье ног и иногда кашель. Айше заметила в толпе детей; слишком маленьких, еще не умеющих ходить, несли на плечах родители. Некоторые из детей плакали, но большинство молчало, запуганное окружавшей их похоронной атмосферой.
Сперва она так и подумала, что это похоронная процессия — предание земле людей, погибших при перевороте. Но здесь не было ни трупов, ни гробов, ни катафалков. Толпа растянулась, насколько хватал глаз, как огромная черная змея, выползающая из города. Небо над головой было цвета старого свинца. Птиц в нем не было.
Она безмолвно скользнула в толпу. Одна из женщин уступила ей место, но не произнесла ни слова. Казалось, что все погружены в свои мысли. В толпе была напряженность, мрачная целенаправленность, которая пробирала Айше до костей. Бормотание вокруг нее поднималось и стихало, как шум моря.
Пока они шли, она заметила людей, лежащих по обочинам дороги, преимущественно стариков и старух. Никто не останавливался, чтобы позаботиться о них. Ничей взор не останавливался на них. Ей показалось, что некоторые из них мертвы, а другие скоро умрут. Она шагала вперед не останавливаясь, будто подхваченная приливом. Шарканье и бормотанье отдавалось в ее ушах. Она хотела поднять руки и заткнуть уши, но не осмеливалась привлекать к себе внимание, и шла дальше, приноровив свой шаг к скорости толпы и думая, удастся ли ей когда-нибудь выбраться из нее.
Через некоторое время Айше осознала, что в ней растет беспокойство. Она чувствовала, что что-то произошло или происходит. Затем, когда процессия оказалась на повороте дороги, она поглядела налево. Уже давно должны были показаться пирамиды. Где же огромный монумент Хуфу, четкий неподвижный силуэт, поднимающийся над пустыней? Горизонт был пуст. Айше снова подняла глаза. Там, где должна была находиться Большая пирамида, над горизонтом висела бледная луна. Казалось, это обман зрения, но как она ни напрягала взор, она не видела ничего, кроме луны. С сердцем, выпрыгивающим из груди, она заковыляла дальше. Она начинала понимать. Мухтасибы говорили Махди о пирамидах, этих нерушимых символах «джахилийи». Айше задержала дыхание. Воздух был морозным, собирался дождь.
Когда они подошли к отелю «Мена-Палас», она пробралась к краю толпы, чтобы лучше видеть. Перед ней, на плато, стояла самая большая из трех пирамид, вернее, то, что осталось от нее. Она была уничтожена — или, скорее, разобрана — примерно наполовину, поднимаясь не более чем на двести футов. Чуть дальше она видела угол пирамиды Хафре, тоже разрушенной. Ни о чем не думая, Айше повернулась к женщине, шедшей справа от нее.
— Я не понимаю, — сказала Айше. — Почему их разбирают? Зачем?
Женщина посмотрела на нее так, как будто она только что вышла из летающей тарелки.
