Пожилой профессор в третьем ряду при каждом взрыве смеха поворачивался в сторону Великовского и хохотал, строя дикие гримасы. Видя его поведение, некоторые перестали смеяться в ответ на юмор Боринга. Великовский с грустью подумал: как должны его ненавидеть, чтобы пожилой профессор напрочь забыл приличные манеры.
Сыграй артист кино подобным образом роль члена Американского философского общества, его игру посчитали бы бездарным гротеском.
Председатель объявил, что после короткого перерыва с получасовым ответным словом выступит доктор Великовский.
После перерыва Великовский поднялся на возвышение и спокойно оглядел аудиторию, все еще находящуюся под впечатлением юмора профессора Боринга. После заседания в кулуарах кто-то заметил, что в эту минуту он напоминал врача-психиатра в палате разбушевавшихся больных.
— Уважаемые господа, — начал он, — я сердечно признателен двухсотлетнему обществу, посвятившему послеполуденное время моей теории. Когда она впервые увидела свет, ученые назвали ее абсурдом. Затем они посчитали ее мистификацией.
Затем — ересью. Сегодня она произведена в «неортодоксальность в науке». Надеюсь, она не станет догмой в будущие дни. Что касается миссис Гапошкин, которая посвятила два последних года борьбе с моей теорией в своих многочисленных статьях, то она, безусловно, заслуживает кафедру в Гарварде, которую следовало бы назвать «кафедра Великовского в астрономии».
Смех в разных концах зала был реакцией на эти слова и показал Великовскому, что он начинает овладевать аудиторией. В этот момент он с огорчением обнаружил, что заметки, сделанные им во время выступления гарвардских докладчиков, затерялись среди бумаг. Великовский опасался, что может произвести неблагоприятное впечатление, роясь в бумагах. Поэтому он решил вообще обойтись без них.
Именно в этот момент в зал вошла его дочь Шуламит. За несколько месяцев до этого дня Шуламит и Авраам приехали из Хайфы в Принстон, где физику Аврааму Когану предстояло сделать докторат. Великовскому всегда было небезразлично мнение его старшей дочери. И, поднимаясь на возвышение, он прикинул, что поезд из Принстона должен был прибыть в Филадельфию несколько минут назад. Появление Шуламит обрадовало и воодушевило Великовского. Элишева, Шуламит, О'Нейл и еще трое друзей. Их он не должен был завоевывать.
— Прежде всего, я бы хотел ответить господам астрономам. Существует ли противоречие между моей теорией и астрономическими фактами? Нет. Ни одного противоречия вы не обнаружите. Отвергает ли любой из приведенных мною фактов законы инерции или любые объективные законы природы? Нет, не отвергает и не опровергает. Укладываются ли описанные мною факты и факты, наблюдаемые сотнями астрономов во всех концах мира, в существующие астрономические теории? Нет, не укладываются. Ну что же, тем хуже для фактов. Может ли ваша косная небесная механика объяснить поведение хвоста кометы, на космических скоростях пролетающей мимо Солнца? Почему этот хвост изгибается, как лук? Какие гравитационные силы действуют на него? Почему солнечные протуберанцы, как детские шарики на резиновых шнурах, возвращаются к Солнцу, а не отрываются от него соответственно вашей небесной механике?
Великовский адресовал астрономам десятки вопросов, демонстрирующих их уязвимость и правильность его теории.
— Почему Солнце круглое, хотя в соответствии с созданными вами теориями оно обязано быть овальным? Упоминание электрических разрядов и существование магнитных полей страшит вас, потому что это не укладывается в вашу небесную механику. Но, господа астрономы, не существует стерильного электричества и импотентного магнетизма. Вы не можете отвергнуть их только потому, что они противоречат вашей такой удобной теории…
Зал слушал с напряженным вниманием. Каждое слово буквально взрывало абсолютную тишину. Великовский заметил, как в последнем ряду Нобелевский лауреат, профессор физики Комптон согласно кивал головой.
— Нет, господа астрономы, вы не верите фактам. Вы верите только созданным вами теориям. Существуют ли на земле доказательства описанных мною катастроф?
Существуют ли факты не только в небесах для астрономов, но и на земле, для геологов? — Великовский рассказал о работе оксфордского профессора Джосефа Прествича, который описал следы гигантских катастроф во всей западной Европе и на островах Средиземного моря… — С тех пор появились сотни работ геологов. Но вы, господа ученые, не хотите видеть этих объективных фактов, потому что они не укладываются, они противоречат теории единообразия.
Изложив несколько работ видных геологов, подтверждающих его тезис, Великовский сейчас адресовал свою речь непосредственно профессору Олбрайту, который вобрал голову в плечи, словно в ожидании удара.
