Он тогда расхохотался им в лицо, хрипло, жестко, впервые за эти годы. Детишки (хотя какие они детишки, на пару-тройку лет младше него!) побледнели и отшатнулись. А он всей шкурой многажды битого полукровки ощутил, что терять ему больше нечего. Ему было плевать на мнение этих аристократишек и всех их предков, оптом и в розницу, ему было плевать, кто и что о нем подумает или скажет, ему было плевать на опасность и плевать было на смерть… Да вот только как плевать на ту, с кем только и жаждешь встретиться, чтобы сказать одно-единственное: «Наконец-то».
Такие люди не ищут внимания, но часто становятся его центром. Такие люди мало говорят, но их почему-то внимательно слушают. Очень внимательно. Всегда.
Популярно объяснив, как и почему глупцам в их рядах не выжить, и сгладив под конец жесткую тираду тем, что попавший в Слизерин по определению глупцом являться не может, он потребовал от факультета безоговорочного выполнения его закона. А тот был прост: всегда стой за своих и ничего не оставляй без последствий. Выводы его дети сделали сами, нерешительно поглядывая на своего профессора.
— При конфликтах с другими правы — свои? — юношеский басок Майка Рэйнолдса был первой ласточкой.
Снейп утвердительно кивнул.
— Все проблемы между собой решать только внутри факультета?
— Браво, мисс Таттл.
— Можно… все, кроме того, чтобы попадаться? А если вы…
— В том числе и мне, мистер Даркер, — ответил он на готовый сорваться вопрос. — Рэйнолдс, Таттл, Даркер с этого дня — старосты. Как вы поделите обязанности, мне все равно. Если вам нужны помощники, назначьте их сами. Вопросы? Нет? Все по спальням.
Факультет… воспрял. Аристократы, дети Пожирателей, почти заклейменные этим родством, дети проигравших, третируемые детьми победителей, отчаянно нуждались в чем-то подобном. Он очень хорошо знал, каково это — быть все время преследуемым, не имея поддержки, и поэтому он ее — дал. И этим победил всю их спесь — единственное, что их держало на плаву до этого. До него. Теперь они все держали друг друга. Вот только один вопрос он задал себе однажды: зачем он это сделал?
Следить за поведением он обязал старост, им же вверив наказания и поощрения; правда, и спрашивать с них стал по полной, за что, к его удивлению, уважение к его персоне только возросло. Выход из гостиной он попросту зачаровал таким образом, что ночью, не зная ключа, никто бы не смог ни войти, ни выйти. А ключевое слово знали только он и старосты. С тех пор деканство перестало причинять ему лишние хлопоты. А факультетские баллы неуклонно поползли вверх.
Родной теперь Слизерин стал и для него опорой, небольшим островком — нет, не спокойствия (какое спокойствие с детьми от одиннадцати до семнадцати, я вас умоляю…), — просто «своим местом». Тем, где работают его правила. Где живут его люди.
«Личная» лаборатория же стала домом… Он отказался занимать апартаменты, освобожденные Слагхорном — слишком далеко от подземелий, от его студентов и от лаборатории, конечно. Ее оснащение стало тем, что в какой-то мере примирило его с действительностью. Поэтому новый профессор зельеварения обзавелся крошечной аскетичной спальней, прилегавшей к просторному кабинету с приличной рабочей библиотекой, собранной, по всей видимости, не только стариной Слагги. Книжное богатство, перекочевавшее к нему от нескольких поколений предшественников, было вторым плюсом Хогвартса…
Коллеги… К большинству он относился нейтрально, ведь чаще всего каждый из них просто занимался своим делом, не вмешиваясь ни во что иное. Да и пересекаться особо не приходилось ни с кем из них, кроме МакГонагалл. Декана Гриффиндора за этот год он успел возненавидеть. И дело было вовсе не в том, что она пыталась всячески усомниться в его компетенции — тут ему хватало кивнуть на Дамблдора: мол, кто принял на работу, к тому и вопросы, ее же мнение ему было глубоко фиолетово. А вот ее совершенно попустительское отношение к своему факультету и пристрастность в конфликтах Слизерин-Гриффиндор — этого он ей никогда не смог бы простить.
С остальными деканами ему удавалось общаться довольно спокойно. Раздражали вздохи мадам Стебль, исторгаемые ею всякий раз, как она его видела, и бросаемые на него странные взгляды. Выяснять, что ей не так, не хотелось, а потому — он просто держал дистанцию. Декан Когтеврана был сколь мал, столь и незаметен, к тому же совершенно адекватен при решении любых вопросов, которых, впрочем, практически и не возникало. С другими он не контактировал и вовсе: поводов не было. Его студенты, к счастью, прекрасно начали справляться сами, вытягивая своих отстающих однокурсников на приемлемый уровень во время общих часов подготовки, введенных старостами в режим факультета.
