— Сталин менял свое окружение, а Путин не менял.
— Да, в этом есть разница. И, может быть, с точки зрения техники власти это ошибка. Если кто-то стареет со своим окружением, он все больше связан с одной генерацией. А президент должен быть президентом всех генераций — это значит иметь сильную связь с разными генерациями. А вообще это есть в монархиях: король не уходил никогда, был королем до смерти.
— Ну кроме историй отречений, скажем, в Англии.
— Но это случалось, если были особенные причины. Нормой было, что король или королева, как, например, королева Виктория, до смерти будет возглавлять страну. А в демократии наоборот есть ограничения, чтобы не слишком долго лидер находился у власти. Даже если президент хороший, он не может быть заново избран. Это тоже несправедливо на самом деле. Но это после Рузвельта появилось в Америке, потом в других странах.
— Но в Европе пошло это ограничение потому, что часто правят премьер-министры, которые являются результатом выбора партий, а не личности.
— Ну есть разное. Но нет такого, чтобы кто-то очень долго был у власти.
— Ну почему? Гельмут Коль.
— Довольно долго, так же как и Ангела Меркель. Но это не так, как раньше, на всю жизнь. Королева Виктория почти век была у власти. Или Франц Иосиф.
— Так, может быть, Путин — это некий коллективный Путин, может, это результат компромисса внутри его окружения, а не диктатор?
— Знаете, диктатор может быть и коллективным диктатором. Неизвестно, какие там взаимоотношения внутри этого узкого круга.
— Может быть решения принимает этот узкий круг, а не он сам?
— Нам этого не узнать. Так что не надо на этом спекулировать, потому что мы этого не знаем. Если смотреть на царское самодержавие, например, Николай II — кто там принимал решения? Разные люди, но он своим авторитетом это подтверждал. Даже если это были противоречивые решения, поэтому он исторически и проиграл. Интересно, насколько и до какого момента Николай II мог еще спасти Россию от революции.
— Но эта революция была изначально буржуазно-демократической.
— Ну так мы бы ее назвали. Конечно, мудрая власть умеет сама организовать перемены так, чтобы революция была не нужна. Это развитию человечества помогает, но все-таки и Французская революция, и Кромвель в Великобритании пришли на крови. Не удалось этого сделать мирным путем. А, скажем, в Швейцарии — мирным путем. В Голландии проходили такие перемены. Скандинавские страны — там тоже крови не было.
— В Голландии кровь была в момент борьбы за независимость.
— Ну да, но это с испанцами, это совсем другое.
— Вот некоторые ученые говорят, что гибридная война — это не Россия против Запада, это — Запад против остального мира. И считают, что начало гибридной войны — это теракты в Америке в 2001 году. С вашей точки зрения, европейская цивилизация может когда-нибудь с арабским миром, с китайским миром найти какой-то баланс, общий язык и создать гомогенную среду, или она обречена все время противостоять остальному миру?
— Это вообще вопрос принципиальный, который я бы начал с политкорректности, в которой мы не допустили в тот же момент мысли, что цивилизация в постоянном соревновании, конкуренции, что мы соперники и что вопрос только в том, на каком языке мы будем соперничать. Есть язык танков, есть язык банков — можно соперничать на числах, на счетах, можно соперничать, просто стреляя. Но то, что культуры соперничают, означает, что одна побеждает, а вторая проигрывает и — что очень важно, — что одна становится выше, а другая ниже.
— Но каждая из них важна.
