Сразу стало ясно, что первое лицо в сенате отныне – не почётная синекура, но подлинный его руководитель, коему сенаторы обязаны беспрекословно повиноваться. И не только на заседаниях. Принцепс жёстко восстановил ранее бывший порядок, когда сенаторы обязаны были находиться в Риме. Тогда, правда, покидать Италию по личным делам они могли. Для этого нужна была простая формальность – следовало получить какое-либо поручение, как правило, фиктивное. Так что, на самом деле право передвижения по Республике для «отцов, внесённых в списки» не было ограничено. Октавиан же «запретил всем сенаторам покидать пределы Италии без своего приказа или разрешения»[1092]. Единственно, он великодушно, помимо собственно Апеннинского полуострова, позволил сенаторам беспрепятственно посещать Сицилию. Сами официальные пределы Италии Октавиан расширил ещё в 42 г. до н. э., впервые будучи консулом. Тогда в её состав была включена территория Цизальпийской Галлии. С этого времени северным рубежом метрополии Римской державы стали Альпы. Ограничение на передвижения сенаторов сохранилось в Империи и при преемниках Августа. По словам Диона Кассия, «с тех пор это ограничение постоянно соблюдается: ни одному сенатору не дозволяется с какой-либо целью выехать из страны куда-либо за исключением Сицилии и Нарбоннской Галлии»[1093]. Последнюю разрешил сенаторам для посещения император Клавдий (41–54 гг.) в 49 году.
Октавиан проявил особую заботу об увеличении патрицианских родов, поскольку их число катастрофически уменьшилось в ходе гражданских войн[1094]. Ко времени их окончания в Риме осталось всего-то двенадцать патрицианских фамилий. На их упадок обратил внимание ещё Юлий Цезарь в 45 г. до н. э.[1095] Тогда же по принятому закону Кассия он получил право увеличить число патрициев. Правда, вскоре проскрипции триумвиров наверняка свели его усилия на нет. Теперь Октавиан, согласно закону Сения от 29 г. до н. э.[1096], стал исправлять последствия в том числе и жестоких деяний собственной юности. В своих «Деяниях» он не без гордости заметил: «Число патрициев я увеличил, будучи консулом в пятый раз, по велению сената и народа»[1097]. Публий Корнелий Тацит назвал эти действия сначала Цезаря, а затем его наследника «благодетельными для государства»[1098]. Такие меры были вынужденными и потому, что ряд религиозных отправлений по обычаю должен был совершаться только патрициями[1099].
Постарался Октавиан и успокоить сенаторов, ранее бывших открытыми приверженцами Антония. Опасаясь, как бы они из-за неуверенности в своём будущем не попытались затеять смуту, составить заговор (дурной пример молодого Лепида!), он объявил, что все письма, найденные в сундуках Антония, были по его распоряжению преданы огню. Но Октавиан не был бы самим собой, если бы на самом деле уничтожил компромат на своих недоброжелателей. Какие-то документы действительно были напоказ сожжены. Но вот наиболее содержательную переписку Антония с сочувствующими ему сенаторами он заботливо сохранил. И, когда видел в том необходимость, не смущался пускать в ход эти письма, дабы приструнить недовольных[1100].
Консульство Октавиана совместно с Агриппой было насыщено важными событиями в Риме. Наконец-то завершилось строительство храма Аполлона на Палатине, и его торжественно освятили. Согласно обету, данному наследником Цезаря ещё после Актийской битвы, были проведены конные состязания с участием мальчиков и мужей из «благородных семей», а также гимнастические соревнования[1101]. При этом Октавиан израсходовал на игры собственные средства, что не скрыл от народа. Особую заботу он проявил о том, чтобы никто не мог поставить ему в вину недобрые деяния времён триумвирата. Все, бывшие явно несправедливыми и незаконными в глазах народа распоряжения триумвиров, он отменил в 28 г. до н. э. одним своим указом[1102]. Мудрое деяние! В беззакониях были повинны все триумвиры, а избавил Рим от этого тяжкого наследия он один.
