Тем не менее, событие, свершившиеся на том заседании сената, оказалось знаковым для всей последующей римской истории. Действительно ли Октавиан слагал с себя властные полномочия или только попугал такой возможностью сенаторов – можно спорить до бесконечности. Но в поведение самих «отцов, внесённых в списки» почему-то хочется верить: «… как во время речи, так и после неё неоднократно раздавались возгласы: просили, чтобы он принял единовластие, и до тех пор приводили всевозможные доводы в пользу этого, пока, можно сказать, не принудили его принять на себя полноту власти. Первым же делом, дабы Цезарь имел надёжную охрану, приняли постановление о повышении жалования его телохранителям вдвое против того, что получают остальные воины. Так пожелал он установить единовластие как бы справедливым образом»[1116].
В повышении жалования преторианской гвардии усомниться невозможно. После смерти Августа оно станет одной из причин солдатских бунтов[1117].
Результат заседания сената стал именно таким, каковым и надеялся увидеть его Октавиан. Его правильный, безупречно психологически выверенный расчёт полностью оправдался. Он наконец-то, пусть и с большим опозданием, выполнил то, что чуть больше пятнадцати лет назад обещали триумвиры: провозгласил, неважно в какой форме, возвращение власти сенату и римскому народу после наступления мирной жизни в государстве. Только вот незадача: его умолили остаться единовластным правителем. Спектакль удался на славу! Тем не менее, несправедливо называть произошедшее в сей знаменательный день комедией[1118]. У торжества в Риме единовластия и полного одобрения его теми, кто, казалось бы, должны были бы защищать римскую свободу, были глубокие корни. Тацит дал краткую, но впечатляющую картину становления в Риме владычества Октавиана, «который, отказавшись от звания триумвира, именуя себя консулом и якобы довольствуясь трибунскою властью для защиты прав простого народа, сначала покорил своими щедротами воинов, раздачами хлеба-толпу и всех вместе-сладостными благами мира, а затем, набираясь мало-помалу силы, начал подменять собою сенат, магистратов и законы, не встречая в этом противодействия, так как наиболее непримиримые пали в сражениях и от проскрипций, а остальные из знати, осыпанные им в меру их готовности к раболепию богатством и почестями и возвысившиеся благодаря новым порядкам, предпочитали безопасное настоящее исполненному опасностей прошлому. Не тяготились новым положением дел и провинции: ведь по причине соперничества знати и алчности магистратов доверие к власти, которой располагали сенат и народ, было подорвано, и законы, нарушаемые насилием, происками, наконец, подкупом, ни для кого не были надёжною защитой»[1119].
А вот мнение о причинах торжества Октавиана в борьбе за единовластие в Риме видного политика XXI века Бориса Джонсона:
«В большей мере, чем кто-либо за римскую историю, он обладал пониманием, как прийти к власти и как удержать её. Он осознавал врождённое, подобное овечьему, стремление людей быть руководимыми, то, что Гитлер называл Führerprinzip, и Август прибегал к психологическим уловкам для создания удивительного чувства личной связи между массами и победителем»[1120].
В то же время несправедливо будет видеть в Октавиане только замечательно умелого борца за высшую власть, блистательного знатока психологии и отдельных людей, и представителей разных сословий, и массового сознания. Усомниться в том, что он искренне желал создать в Риме наилучшее государственное устройство, невозможно. Он был уверен: у него это получится. Потому и взялся за столь тяжкий труд. Тем более что предшествующий строй – республиканское правление, безнадёжно выродившееся в сенатскую олигархию, полностью себя исчерпал. В этом Октавиан мог убедиться и на собственном опыте ещё в начале своей политической карьеры.
