Этим сигналом отдавалась команда построиться в боевой порядок, следуя за флагманом, и Агриппе оставалось только верить, что капитаны галер это поймут и последуют за ним. Затем флотоводец отдал еще полдесятка новых приказов. Море было гладким, как зеркало, но для реализации задуманного ему требовался свет.
Цильний Меценат с интересом наблюдал, как сворачиваются паруса, а весла опускаются в воду. Галера Агриппы сначала закачалась на воде, а потом вновь двинулась, набирая все большую скорость. Патриций почувствовал, как она ускоряется, и улыбнулся. Вокруг другие галеры повторяли действия флагмана. О маскировке забыли, капитаны выкрикивали приказы.
Короткая заминка позволила вражеским галерам приблизиться, хотя Меценат видел белые буруны, которые весла взбивали лучше, чем сами корабли. В горле у него пересохло, он наполнил еще одну чашу и тут же выпил.
– Мы будем плыть вдоль берега до зари, – сказал Агриппа. – Боги, когда взойдет солнце? Мне нужен свет.
Он слышал барабаны других галер, которые ускоряли ритм, побуждая гребцов увеличивать темп. И если сначала корабли шли со средним ходом, то по приказу капитана они принялись разгоняться.
– Они же не могут так мчаться, во всяком случае, долго? – спросил Меценат.
Агриппа кивнул в темноте, невидимый своему другу, надеясь, что это правда. Его команды многие месяцы наматывали мили, кружа по озеру. Гребцы стали стройными и поджарыми, как охотничьи собаки, но гребля выматывала людей, даже тех, кто находился в прекрасной физической форме. И Виспансий понятия не имел, смогут ли легионные галеры, которыми командовал Секст Помпей, догнать его флот и протаранить бронзовыми носами.
– Так почему ты здесь? – заговорил Агриппа только для того, чтобы снять напряжение, которое грозило его задушить. – В смысле, на корабле?
– Ты знаешь почему, – ответил Меценат. – Я не могу положиться на тебя в таком деле.
Даже в темноте каждый из друзей увидел сверкнувшие в улыбке зубы другого. Скрип весел и ритм барабанов нарастал, и Агриппа чувствовал, что сердце у него бьется, как у оленя, убегающего от стаи волков. Ветер ревел в ушах, заставляя крутить головой, чтобы слышать врага.
–
Насколько флотоводец мог судить, вражеские галеры почти их догнали, и он напрягся, готовясь услышать трест дерева, ломающегося под ударами бронзовых таранов. Теперь никто не думал о маневрировании: гребцы налегали на весла, вкладывая все силы в каждый гребок.
– Потому же, почему ты рискуешь своей шеей в полной темноте! – прокричал в ответ Меценат. – Ради него. Все ради него.
– Я знаю, – ответил Агриппа. – Думаешь, он знает, что ты чувствуешь?
– Я – что? – крикнул его товарищ, не веря своим ушам. – Что я
– Я просто подумал…
– Ты подумал неправильно, невежественная горилла! Боги, я пришел сюда, чтобы рядом с тобой встретить жестокого врага – не на суше, а на море, – и что я за это получаю? Мы с Октавианом друзья, большой ты, волосатый горшок с помоями.
Меценат хотел сказать что-то еще, но где-то рядом раздался громкий треск. Закричали люди, послышались всплески, но в непроглядной тьме ссорящиеся друзья не могли сказать, откуда доносятся звуки, и тонут ли воины с их галеры.
– Мы с тобой еще поговорим об этом, когда все закончится! – рявкнул Цильний Меценат. – Я бы сейчас вытащил меч, если бы мог тебя разглядеть и не будь ты единственным, кто знает, как вести морской бой.
И тут, услышав смех Агриппы, кипящий от негодования патриций едва не ударил его.
– Ты хороший человек, Меценат, – ответил предводитель флота, и в темноте вновь блеснули его зубы.
Если бы Цильний мог видеть своего друга, он бы встревожился: мышцы его напряглись до предела, а вены вздулись от страха и ярости. Агриппа не видел врагов, темнота связывала его по рукам и ногам, он не знал, не протаранит ли их вдруг в следующее мгновение вражеская галера. Болтовня с Меценатом хоть немного, но отвлекала.
– Я хороший человек, обезьяна, – огрызнулся патриций. – И ты тоже. А теперь, пожалуйста, скажи, что мы сможем обогнать эти галеры.
Агриппа посмотрел на восток, молясь о первом солнечном луче. Он чувствовал, как скрипит и напрягается галера, словно живое существо. Капли соленой воды летели через палубу и холодными иголками кололи лицо.
– Я не знаю, – пробормотал флотоводец.
