Эта мысль не давала Фостию покоя. По логике его размышлений ересь и ортодоксальность – пусть каждый определяет их по-своему, сейчас это неважно должны были быть различимы с первого взгляда. Но, поразмыслив, он усомнился и в этом. С какой, собственно, стати? Если не считать тех, кто выбрал путь Страбона, фанасиотам нужно же как-то существовать в этом мире, а возможных способов существования не так-то и много. Так что красильни наверняка воняют мочой и в Машизе, плотники иногда ранят руки долотом, а пекарям нужно иметь уверенность, что буханки в печи не подгорели.
– Разница в светлом пути, – сказала Оливрия. – В том, чтобы держаться от мира как можно дальше, не считать, будто богатство есть главная цель в жизни, и стремиться удовлетворять дух, а не низменные импульсы и потребности тела.
– Наверное, так, – согласился Фостий. Некоторое время они шли молча, пока Фостий обдумывал ее слова, потом сказал:
– Можно тебя кое о чем спросить? Пусть моя клетка разукрашена, но я прекрасно понимаю, что я здесь пленник и поэтому не хочу сердить тебя, но есть нечто, что мне очень хочется узнать, – если, конечно, ты не оскорбишься, отвечая мне.
Оливрия повернулась к нему. Ее глаза широко распахнулись от любопытства, а рот слегка приоткрылся. Она выглядела очень юной и прелестной.
– Спрашивай, – ответила она без промедления. – В конце концов, ты здесь для того, чтобы узнать как можно больше о светлом пути. А разве можно узнать, не спрашивая?
– Хорошо, спрошу. – Фостий немного подумал; вертевшийся в голове вопрос следовало сформулировать очень осторожно.
Наконец он заговорил:
– В комнате под храмом Дигена… то, что ты мне сказала, было…
– Ага! – Оливрия показала ему язык. – Я так и думала, что ты про это спросишь, – уж больно ты напоминал человека, который ищет золотой, упавший в заросли крапивы.
Фостий почувствовал, как его щеки краснеют. Судя по хихиканью Оливрии, его смущение не укрылось и от ее глаз. Несмотря на это, Фостий упрямо решил не отступать; в некоторых отношениях – хотя сам он стал бы это пылко отрицать – он очень напоминал Криспа.
– Ты меня тогда пыталась обольстить и что-то говорила о радостях любви, и что это никакой не грех.
– И что же? – уточнила Оливрия, утратив при виде его серьезности часть но только часть – своей игривости.
На самом деле Фостию хотелось ее спросить, откуда она знала… или, если точнее, что она стала бы делать, если бы он лег рядом с ней и заключил ее в объятия. Но все же Фостий понимал, что в его нынешнем положении такие вопросы задавать небезопасно, и вместо этого спросил:
– Если ты настолько далеко прошла по светлому пути, как говоришь, то как могла ты такое заявлять? Разве это не противоречит всем принципам твоей веры?
– Я могу ответить тебе по-разному. Например, что это не твое дело.
– Конечно, можешь, и я попрошу у тебя прощения. Я ведь сразу сказал, что не хочу тебя оскорбить.
– Или же я могу сказать, – продолжила Оливрия, словно не расслышав его слов, – что поступила так, как принудили меня отец и Диген, а о правильности этого поступка предоставила судить им. – Оливрия подмигнула. Фостий знал, что она с ним играет, но что он мог поделать? – Или, – заговорила она далее со сводящим с ума притворством, – я могу сказать, что Фанасий благословлял притворство, если оно служит распространению правды, и что ты понятия не имеешь о моих истинных чувствах.
– Да, я этого не знаю. И как раз поэтому пытаюсь узнать, каковы твои истинные чувства. – Фостию казалось, будто он превратился в дряхлого старика, пытающегося поймать стрекозу без сачка. Он двигался напролом вперед, а Оливрия порхала, ускользала и время от времени пролетала так близко от кончика его носа, что у него даже глаза скашивались, когда он пытался ее разглядеть.
– Это лишь примеры моих возможных ответов, – заметила она, загибая для подсчета пальцы. – Если тебе захочется услышать и другие, то я могу сказать…
И тут Фостий не выдержал, словно старая лошадь, которая внезапно фыркнула и спугнула прекрасное сверкающее насекомое:
– О благой бог! Но ты можешь сказать правду?
– Да, могу. Я… – Но тут Оливрия покачала головой и отвернулась. – Нет, я ничего тебе не скажу, Фостий. Так будет лучше.
Ему захотелось вытрясти из нее правду, но она ведь не солонка.
– Почему? – взвыл Фостий, вложив в одно слово многомесячное отчаяние.
– Просто… потому что лучше мне этого не делать, – сказала Оливрия, все еще не поворачивая к нему головы, и тихо добавила:
– Думаю, нам уже пора возвращаться в крепость.
Фостий так не думал, но тем не менее пошел с ней. Во внутреннем дворике крепости стоял Сиагрий, разговаривая почти с таким же зловещим на вид типом, как и он сам. Заметив Фостия, бандит отошел от своего – сообщника? – и последовал за ним, словно вернувшаяся после коротких каникул тень. В каком-то смысле Фостий был почти рад увидеть его на привычном месте, потому что его первая короткая, но самостоятельная прогулка по Эчмиадзину завершилась совсем не так, как ему хотелось бы.
