Император Наполеон полностью

Парадоксальный, беспримерный в истории войн факт: одновременно с отступлением Наполеона от Малоярославца на север, в 5 часов утра 14 октября, Кутузов начал отступать на юг, к с. Детчину, за 24.5 км от Малоярославца, и там уже на следующий день, 15-го, получил известие, что неприятель тоже отступил[1057]. «Обе армии отступали одна от другой, французы — к северу, мы — к югу», — вспоминал участник этих боёв, будущий декабрист В.С. Норов[1058]. (Маршал Даву в драме К.А. Тренева «Полководец» резонно замечает: «Случая отступления от отступающего врага не было в жизни ни у одного полководца»[1059].)

Отступательный марш Кутузова к Детчину, а затем ещё дальше на юг к слободе Полотняный завод, где фельдмаршал устроил своим войскам двухдневный «растах», вызвал споры между отечественными историками: одни (Н.А. Окунев, М.И. Богданович, А.Н. Попов, М.С. Свечников) порицают его, другие (А.И. Михайловский-Данилевский, П.А. Жилин, Ю.Н. Гуляев и В.Т. Соглаев) оправдывают. Думается, и те и другие по-своему правы. С одной стороны, после того как Наполеон повернул от Малоярославца к Можайску, стало ясно, что марш Кутузова к Детчину и далее к Полотняному заводу был не нужен. Более того, Наполеон из-за этого марша получил выигрыш времени в трое суток, возможность далеко оторваться от русской армии и до самой Вязьмы быть вне её досягаемости. Но, с другой стороны, до тех пор пока Наполеон не повернул от Малоярославца к Можайску, у Кутузова были все основания опасаться, что противник сможет пройти к Калуге в обход русской армии — через Медынь. Чтобы прикрыть Медынскую дорогу, фельдмаршал отвёл свои войска в Детчино, а затем на Полотняный завод[1060]. Значит, его марш был ситуационно оправданной предосторожностью, которая лишь после того, как ситуация изменилась, оказалась излишней.

Отступление французов по Старой Смоленской дороге от Малоярославца к Неману с 13 октября по 2 декабря 1812 г. было для них сплошным бедствием. Дорога представляла собой выжженную пустыню, где, по словам генерала Д.П. Неверовского, «даже кошки нельзя было сыскать»[1061]. Поживиться где-либо и хоть чем-нибудь на такой дороге французы не могли. Свернуть же с неё им было некуда: всюду их ждала смерть от рук казаков, партизан, крестьян. Буквально «облепленная», по выражению Дениса Давыдова, партизанскими и казачьими отрядами, Великая армия с первых же дней отступления начала страдать от голода и бескормицы. Бичом армии стал массовый падёж лошадей. Кавалерия превращалась в пехоту. Из-за недостатка лошадей приходилось бросать пушки. Артиллерия тоже превращалась в пехоту. И все терзались муками голода. Н.Н. Раевский 28 октября писал жене о французах: «Они едят собак»[1062]. Впрочем, собаки попадались им редко. «Вчерась, — не без удовольствия осведомлял свою супругу Кутузов в тот же день, 28 октября, — нашли в лесу двух (французов. — Н.Т.), которые жарят и едят третьего своего товарища»[1063]. Француз А.-Ж.-Б. Бургонь сам не видел, но допускал в то время среди солдат Великий армии такое каннибальство: «Не нашлось бы человека, мы готовы были съесть хоть самого чёрта, будь он зажарен»[1064].

После Вязьмы, где ударил первый по-настоящему зимний мороз, сразу в 18°, на Великую армию обрушился новый враг — холод. По записям французов, 25 октября на их пути было 22°, 28-го — 12°, а 1 ноября — 23° мороза[1065]. Вообще зима 1812 г., как доказал академик М.А. Рыкачев, выдалась самой холодной в России за много десятилетий метеорологических наблюдений[1066]. Не зря Н.А. Некрасов полвека спустя писал о России:

Морозы, северные ветры, снегопады, с одной стороны, подгоняли голодных французов, а с другой — обессиливали их, губили. Великая армия теряла от голода и холода не только боеспособность, она теряла дисциплину, порядок, армейский вид. Солдаты и офицеры, даже генералы «утеплялись» кто как мог: «зачастую генерал был покрыт плохим одеялом, а солдат — дорогими мехами»[1068].