Император Наполеон полностью

2 ноября Наполеон оставил Смоленск и повёл значительно поредевшие, неотдохнувшие, большей частью голодные и деморализованные, но ещё грозные колонны Великой армии дальше на запад. К вечеру 3 ноября император с гвардией, двумя корпусами (Ж.-А. Жюно и Ю. Понятовского) и кавалерией Мюрата подошёл к г. Красный. Здесь он узнал, что город занят очень сильным (22–23 тыс. человек при 120 орудиях) отрядом графа А.П. Ожаровского. В то же время войска Милорадовича (два пехотных корпуса и один кавалерийский) вышли к Старой Смоленской дороге у с. Мерлина, отрезая тем самым от главных сил Наполеона сразу три корпуса — Даву, Богарне и Нея. Сзади неотступно преследовали французов казаки Платова. С юга подтягивался к Красному и Кутузов с главными силами[1080]. Никогда ещё за всё время войны армия Наполеона не оказывалась в столь опасном положении.

В поисках выхода Наполеон делал всё возможное. В ночь на 4 ноября стремительной атакой дивизии Молодой гвардии под командованием генерала Ф. Роге он выбил отряд Ожаровского из Красного и расчистил себе путь по Старой Смоленской дороге к с. Ляды[1081]. Отправив туда Жюно и Понятовского, он сам с гвардией (Старой и Молодой) простоял весь день 4-го в Красном, поджидая отставшие корпуса. Уже за полночь в Красный пришёл корпус Богарне. Наполеон и его отправил в Ляды. Выяснив, что россияне не собираются вступать с ним в генеральное сражение, он оставил в Красном Мортье с Молодой гвардией — ждать корпуса Даву и Нея, а Старую гвардию и конницу Мюрата повёл вслед за Богарне в Ляды[1082].

Даву и Ней тем временем плохо взаимодействовали друг с другом. 5 ноября Даву всё же с боем прорвался к Красному, теряя обозы, пушки, отставшие части. Среди русских трофеев оказался и личный обоз Даву, а в нём — его маршальский жезл[1083]. Ней же со своим корпусом безнадёжно отстал и был окружён со всех сторон войсками Милорадовича. Русский генерал прислал к французскому маршалу парламентёра с предложением сдаться. Ней задержал парламентёра, чтобы тот не рассказал о бедственном положении корпуса. Тогда от Милорадовича прибыл второй парламентёр — «потребовать своего предшественника и сделать маршалу то же предложение»[1084]. Ней задержал и второго парламентёра. Ценой невероятных усилий и тяжелейших потерь Ней сумел вырваться из русского кольца, перешёл в ночь с 6 на 7 ноября Днепр по тонкому льду у Сырокоренья и привёл к Наполеону в Оршу 800–900 человек — всё, что осталось от его корпуса, а также «ещё 4–5 тыс. отставших» солдат других частей[1085].

Наполеон считал гибель своего «храбрейшего из храбрых» «почти неизбежной». «Я отдал бы 300 миллионов золота, которые хранятся у меня в погребах Тюильри, чтобы спасти его», — говорил он А. Коленкуру. Когда же Ней предстал перед ним живой и невредимый, император, обнимая маршала, признался ему: «Я уже не рассчитывал на вас»[1086].

Кутузов с главными силами все три дня боёв под Красным держался в стороне, дав повод некоторым (и царским, и советским) историкам заключить, что он так вёл себя «из опасения встретиться лицом к лицу с гениальным противником»[1087]. Всё было иначе. Ведь Кутузов не побоялся встретиться лицом к лицу с Наполеоном при Бородине. Тем меньше мог он опасаться этого под Красным. Но, убеждаясь с каждым днём после Малоярославца, что победа над Наполеоном обеспечена и близка, фельдмаршал стремился победить с наименьшими жертвами. Возможно, к такому способу действий толкало его сознание своей вины за гибель раненых русских воинов, десятками тысяч брошенных в огне зажжённой им Москвы.

Как бы то ни было, сначала в окружении самого Кутузова, а потом и в литературе, вплоть до наших дней, распространилась версия о том, что фельдмаршал строил «золотой мост» Наполеону для отступления, т.е. будто бы он намеренно не мешал врагу уйти из России. Так полагали, например, Н.Н. Раевский и К.В. Нессельроде, А.А. Щербинин и В.И. Левенштерн[1088], не считая тех (вроде Л.Л. Беннигсена и Р.Т. Вильсона), кто вообще был настроен против стратегии и самой личности Кутузова. Версию «золотого моста» поддерживал даже Е.В. Тарле[1089], но затем советские историки надолго от неё отказались. Лишь в постсоветское время А.М. Рязанов и особенно С.В. Шведов вновь подхватили эту концепцию, согласиться с которой, по-моему, очень трудно.