Император Наполеон полностью

Вернёмся, однако, к вечеру 2 декабря. С наступлением сумерек, ещё до 5 часов, всё было кончено. «Я был уже свидетелем проигранных битв, но я не мог даже представить себе такого разгрома, — вспоминал генерал А.Ф. Ланжерон. — Нужно было быть очевидцем сумятицы, царившей в нашем отступлении, или, скорее, в нашем бегстве, чтобы составить о ней понятие»[187]. О том же свидетельствовал другой очевидец, А.П. Ермолов: «Беспорядок дошёл до того, что в армии, казалось, полков не бывало; видны были разные толпы»[188].

Кстати, Ермолов, тогда ещё полковник, по ходу битвы «достался в плен» французам (по его собственному выражению)[189], но успел спастись. Зато восемь генералов русской армии остались к концу того дня в плену. Впрочем, Наполеона порадовал плен не столько этих восьми генералов, сколько 200 кавалергардов из личного эскорта царя. Когда пленные кавалергарды были доставлены к императору, он, глядя на них, улыбнулся: «Много прекрасных дам в Петербурге будут оплакивать этот день»[190]. Командир эскадрона кавалергардов флигель-адъютант князь Николай Григорьевич Репнин (внук генерал-фельдмаршала Н.В. Репнина, женатый на дочери другого генерал-фельдмаршала, А.К. Разумовского) тоже был взят в плен и представлен Наполеону. Этот момент запечатлён на всемирно известной картине Франсуа Жерара и в воспоминаниях очевидцев, включая самого Репнина. «Ваш эскадрон достойно исполнил свой долг», — похвалил Наполеон пленника, зная, что кавалергарды действительно сражались геройски. «Это самая прекрасная награда — получить похвалу от великого человека», — ответил комплиментом на комплимент Репнин[191].

Смятение, охватившее союзный олимп к концу битвы, было так велико, что вся свита Александра I рассеялась в разные стороны и присоединилась к нему только ночью и даже наутро. В первые же часы после катастрофы царь скакал несколько вёрст от поля битвы лишь с врачом, берейтором, конюшим и двумя лейб-гусарами, а когда при нём остался один лейб-гусар, Александр, по рассказу этого гусара, «слез с лошади, сел под дерево и горько плакал»[192]. После страшной ночи отцеубийства с 11 на 12 марта 1801 г. никогда более он не переживал такого потрясения, как в день битвы при Аустерлице.

Архив Военного министерства Франции хранит следующие данные о потерях сторон под Аустерлицем: союзники — 15 тыс. убитых и раненых, 20 тыс. пленных, 180 орудий, 45 знамён; французы — 1290 убитых и 6943 раненых[193]. В России с этими данными соглашался только Е.В. Тарле[194]. Все остальные наши историки — и дореволюционные, и советские — подсчёты французов взяли под сомнение и в большинстве своём оперировали цифрами А.И. Михайловского-Данилевского: потери союзников — 27 тыс. убитых, раненых и пленных (в том числе 21 тыс. русских), 158 орудий (русских — 133), 30 знамён; потери французов — до 12 тыс. человек[195]. Все восемь пленных генералов (известных поимённо) — русские. Среди них был начальник 3-й колонны генерал-лейтенант И.Я. Пржибышевский.

Лишь в постсоветское время Ю.Н. Гуляев и В.Т. Соглаев избрали оптимальную методику исчисления потерь при Аустерлице: русских — по русским ведомостям, французских — по французским[196]. По этой методике наиболее обоснованными (хотя и с оговоркой «приблизительно») выглядят подсчёты О.В. Соколова: союзники потеряли 30–35 тыс. человек (25–28 тыс. русских и 6 тыс. австрийцев), 197 орудий (160 русских и 37 австрийских) и от 14 до 17 знамён; французы — около 9–9.5 тыс. человек[197].