О чём думал Наполеон в те минуты у гроба Фридриха Великого? Он сам рассказал об этом, спустя годы, уже в изгнании на острове Святой Елены: «Семь лет Фридрих сопротивлялся половине всей Европы, а за 15 дней его монархия пала перед моими орлами. Такой ход дел зависит от того, какие обстоятельства и какие люди управляют судьбами народов»[264]. Восхищение славой Фридриха Великого не помешало Наполеону конфисковать в Потсдаме шпагу великого короля и отослать её как трофей вместе с 340 прусскими знамёнами в парижский Дом инвалидов для ветеранов минувших войн. «Многие из них, — вспоминал Наполеон, — были современниками позорного поражения при Росбахе[265]. Я гордился тем, что посылал им доказательства своего блистательного возмездия»[266].
27 октября Наполеон триумфально вошёл в Берлин. По его указанию, первыми шли войска маршала Даву — герои Ауэрштедта, причём за последними рядами их кавалерии пешком брели пленные лейб-гвардейцы короля Пруссии. «Их публичное унижение, — комментирует этот факт Анри Лашук, — было платой за бахвальство перед войной. Таким манером прусские лейб-гвардейцы вернулись в Берлин через месяц после того, как самонадеянно точили свои сабли о ступени французского посольства»[267]. Кстати, «такой манер» напоминал собою триумфы полководцев Древнего Рима после их побед над врагами.
Сам Наполеон ехал тогда верхом в 20 шагах впереди своих войск на виду у любопытствующих, хотя и перепуганных, толп берлинского люда. «Не было ничего легче, — вспоминал Стендаль, — как выстрелить в него из любого окна на Унтер-ден-Линден <…>. Толпа хранила молчание и не приветствовала его ни единым возгласом»[268]. Зато Наполеон, подъехав к статуе Фридриха Великого, на полном скаку сделал круг у памятника и отсалютовал ему обнажённой шпагой. Когда же бургомистр Берлина сдал Наполеону ключи от города, император «приказал, чтобы магазины были открыты и чтобы жизнь в городе шла нормально. Население встречало его боязливо, с почтительными поклонами и оказывало беспрекословное подчинение»[269].
Тем временем французские войска, преследуя остатки прусского воинства, занимали город за городом. Одним из первых пал Веймар. Он считался тогда культурной столицей Пруссии. Здесь жили и работали лучшие учёные, художники, литераторы во главе с великим Иоганном Вольфгангом Гёте. «Всё это мирное и добропорядочное население, — вспоминал барон М. де Марбо, — было крайне взволновано громом пушечных выстрелов, уходом побеждённых прусских войск и входом в город победителей»[270]. Однако маршалы Ланн, Сульт и Ожеро обеспечили в Веймаре такой порядок, что город не пострадал ни от каких злоупотреблений; «ему, — скромно заметил Марбо, — пришлось только поставить французским войскам необходимый провиант»[271]. Что касается Гёте, то ему Ланн и Ожеро нанесли визит с вручением охранной грамоты, выказав при этом «все знаки внимания и почтения»[272].
В те дни прусские города и крепости сдавались французам одни за другими, без сопротивления. Карл Клаузевиц составил перечень самых мощных крепостей, которые капитулировали: 25 октября Шпандау — перед Ланном, 29 октября Штеттин — перед Лассалем, 1 ноября Кюстрин — перед Даву, 8 ноября Магдебург — перед Неем[273]. «Паника, самая беспросветная, как-то сразу и повсеместно овладела генералитетом, офицерами, солдатами погибающих остатков прусской армии. От хвалёной её дисциплины не осталось и следа»[274], — к такому выводу Е.В. Тарле пришёл, исследуя подробности сдачи перечисленных крепостей.
