Судя по всему, Наполеон «предвидел с самого начала», что затеянная им экономическая блокада Англии могла иметь успех, «только если бы вся Европа попала или под прямую власть, или под властный контроль со стороны Наполеона. В противном случае достаточно было одной стране не повиноваться и продолжать торговать с Англией, как и весь декрет о блокаде сводился к нулю, потому что из этой непослушной страны английские товары (под неанглийскими марками) быстро и легко распространились бы по всей Европе»[291]. Но поскольку Наполеон это предвидел, у него были основания рассчитывать на успех, несмотря ни на какие препятствия: во-первых, конечно, он верил в свои силы, в свою Великую армию и в собственный гений политика и военачальника, а кроме того, как отмечал Е.В. Тарле, Наполеон учитывал, что «есть один слой населения во всей Европе — именно промышленная буржуазия (из тех самых «частных лиц». — Н.Т.), которая будет приветствовать избавление от английской конкуренции»[292], а стало быть, так или иначе, поддержит его.
Итак, Англия вновь — после Булонского лагеря — оказалась перед угрозой гибели, и опять, как и в 1805 г., на помощь ей пришла Россия.
Собственно, Александр I спешил помочь не столько своему английскому «спонсору», сколько прусскому другу. Фридриха-Вильгельма III царь почему-то любил, хотя испытывал понятную антипатию к другому своему постоянному союзнику — Францу I — этому «старому грязному уроду»[293], как назвал его Александр в письме к сестре Екатерине Павловне, собиравшейся выйти за 39-летнего императора Австрии замуж[294]. «Для меня нет ни жертв, ни усилий, которых я не совершил бы, чтобы доказать вам всю мою преданность дорогим обязанностям»[295], — так написал Александр Фридриху Вильгельму, этому (напомню читателю отзыв о нём Наполеона) «величайшему болвану на свете», 3 ноября 1806 г., вспоминая, должно быть, их клятву над гробом Фридриха Великого. В тот же день на помощь Пруссии был отправлен 60-тысячный корпус Л.Л. Беннигсена с артиллерией из 276 орудий, а следом за ним — другой, 40-тысячный, Ф.Ф. Буксгевдена при 216 орудиях. Оба корпуса были уже за границей, когда Александр I решил наконец, кого назначить главнокомандующим.
Трудно далось царю это решение. М.И. Кутузов после Аустерлица на время впал в немилость. Других отечественных военачальников царь ставил ещё ниже. Вновь приглашать Ж.В. Моро из Америки было некогда. В конце концов Александр склонился к мнению двора вверить главное командование самому популярному из сохранившихся екатерининских полководцев, соратников П.А. Румянцева и А.В. Суворова. Таковым был признан генерал-фельдмаршал граф Михаил Федотович Каменский (1738–1809 гг.) — отец двух известных российских военачальников, генералов от инфантерии Сергея Михайловича (1771–1834 гг.) и Николая Михайловича (1776–1811 гг.); второй из них прославился ещё в Швейцарском походе Суворова, штурмом взяв Чёртов мост, за что Суворов прозвал его, 23-летнего полковника, «Чёртовым генералом» и представил к генеральскому чину. Сам Михаил Федотович когда-то, по свидетельству Дениса Давыдова, «имел счастье нести в общем мнении и в мнении самого Суворова высокую честь единственного его соперника»[296], а теперь был уже «ветеран с придурью» (так сказал о нём К.В. Нессельроде) — оглохший, полуослепший и наполовину выживший из ума.
«Пиит пиитов» Г.Р. Державин посвятил Каменскому хвалебную оду с такими строками:
Оставший меч Екатерины,Булат, обдержанный в боях!Царь и царица Елизавета Алексеевна приняли М.Ф. Каменского в своих дворцовых апартаментах как спасителя и напутствовали его на «святое дело» борьбы с Наполеоном, призывая к «спасению горячо любимой им Родины»[297]. Вслед за тем Александр I предписал Синоду, чтобы по всем церквам возглашалась анафема Наполеону как антихристу, «твари, совестью сожжённой и достойной презрения»[298].
