Император Наполеон полностью

Союз между Наполеоном и Александром I, так много значивший и (после Тильзита) ещё более обещавший, был обречён на недолговечность. Александру сразу же пришлось иметь дело с угрожающей оппозицией тильзитскому курсу. Он, конечно, предвидел, что его союз с «антихристом» раздосадует дворянство и духовенство России, но не ожидал от них такого взрыва недовольства. Первой его вестницей стала императрица — мать Мария Фёдоровна. Она встретила сына после Тильзита вместо поцелуев словами: «Неприятно целовать друга Бонапарта»[575]. Отовсюду к царю стекались донесения о невидальщине, которую Ф.Ф. Вигель определил не без преувеличений так: «От знатного царедворца до малограмотного писца, от генерала до солдата, все, повинуясь, роптали с негодованием»[576]. Само слово «Тильзит», как заметит А.С. Пушкин, стало «обидным звуком» для русского слуха.

Повсеместный ропот порождал заговорщические толки, которые начались сразу после Тильзита и не смолкали вплоть до 1812 г. В придворных кругах нарекли Александра I «приказчиком Наполеона» и планировали «постричь императора в монахи», а на престол возвести его сестру Екатерину Павловну[577], памятуя, что Екатерина Великая — эта, как назвал её Д.Г. Байрон, «драчливейшая баба из цариц»[578] — была удачливой, тогда как воцарявшиеся после неё мужчины (и Павел I, и Александр I) оба оказались неудачниками.

Александр знал об этих толках если не всё, то многое и должен был учитывать взгляды и планы оппозиции в своих отношениях с Наполеоном. В откровенном письме к Марии Фёдоровне (не ранее 26 августа 1808 г.) он, вероятно, с расчётом на то, что письмо прочтут, кроме адресата, другие оппозиционеры, объяснил: пока Франция обладает военным превосходством, Россия должна поддерживать «хорошие отношения с этим страшным колоссом, с этим врагом», должна «примкнуть на некоторое время» к нему в качестве союзника и под прикрытием союзного договора «увеличивать свои средства и силы», готовиться «среди глубочайшей тишины» к новой борьбе при более выгодном для России соотношении сил[579].

Исходя из этого, Александр назначил своим послом в Париже «твёрдого защитника интересов России» боевого генерала Петра Александровича Толстого — «цареубийцу» и (подобно его родному брату обер-гофмаршалу Николаю Толстому) врага Франции. Честный Толстой отказывался от этого назначения, ссылаясь на то, что он не дипломат. Царь заявил, что ему на месте посла при Наполеоне нужен «вовсе не дипломат, а храбрый и честный воин»[580]. Толстой вынужден был принять назначение, хотя его жена пала перед ним на колени, умоляя его «не ехать к врагу рода человеческого»[581]. «Враг рода человеческого» устроил Толстому великолепный приём в Фонтенбло. Взяв посла под руку, он говорил ему, что дни, проведённые с Александром I в Тильзите, считает «лучшими в своей жизни» и что к русскому народу преисполнен «величайшего уважения»[582]. Наполеон поселил Толстого в роскошном особняке, выкупив его у И. Мюрата за 1 млн франков[583], приглашал его на приёмы — в числе особо доверенных лиц — к себе и Жозефине, но Толстой не поддавался на все эти любезности, ни разу не позволил себе смягчить в разговорах с Наполеоном то ледяное, то скорбное выражение лица и вообще делал всё от него зависящее, чтобы привести русско-французские отношения к разрыву.

Александр I, осознав, что он недооценил солдафонство Толстого, либо Толстой переусердствовал в своём солдафонстве, заменил его князем А.Б. Куракиным — столь же рьяным врагом Наполеона, как и Толстой, но, в противоположность Толстому, изысканным дипломатом. Весь в бархате и парче, в золоте и бриллиантах, Куракин, в отличие от Толстого, с почтительным интересом, неизменно излучая улыбку, которая очень шла к его бриллиантам, внимал каждому слову Наполеона и рассыпался перед ним в любезностях, но как только речь заходила о «встречных» шагах России и Франции, становился неуступчив, как и Толстой.