Естественно, никаких «аргументов» и «свидетельств» в распоряжении Щеголева и ему подобных не было и не могло быть. Понятно: личные отношения и адюльтеры вообще, так сказать, плохо «документируются», а часто и вовсе не оставляют документальных свидетельств. Но ведь надо же было все-таки на чем-то строить свои заключения? Все это монументальное здание лжи и было построено на фальшивом фундаменте.
В данном случае в качестве «доказательства» была использована книга побывавшего в России некоего француза-гастролера Gallet de Kultura «Le Tzar Nicolas et la Sainte Russie» («Царь Николай и Святая Русь»), изданная в Париже в 1855 году. В тот момент, когда Франция воевала с Россией – шла Крымская война, – появление подобного продукта вполне объяснимо. Надо же было объяснить публике, почему французы вторглись в Россию и за что они там умирали. Конечно же, не за корыстные геополитические интересы «Второй империи», а за дело «свободы». Это типичный образчик, так сказать, «агитпропа» XIX века.
В книге этого французского «знатока» приведен вздор, так приглянувшийся русофобам всех мастей. Оказывается, Николай Павлович – «самодержец в своих любовных историях, как и в остальных поступках… Нет примеров, чтобы обесчещенные мужья или отцы не извлекали прибыли из своего бесчестья… „Неужели же Царь никогда не встречает сопротивления со стороны самой жертвы его прихоти?“ – спросил я даму любезную, умную и добродетельную, которая сообщила мне эти подробности. „Никогда“, – ответила она с выражением крайнего изумления».
Подобное бумагомарание служило «доказательством» не только Щеголеву. Книгу читали и в России, и пересказывали все кому не лень. Ни стыда, ни совести; один сплошной – «агитпроп»!!! Опровергать тут нечего и незачем; моральное непотребство по сути своей недостойно опровержения…
Естественно, что при Императорском Дворе если и шушукались о «симпатиях» Императора, то только в узком кругу, среди своих, ограничиваясь по большей части эвфемизмами и аллегориями.
Разгадать «тайну» личной жизни Императора многие пытались, но лишь некоторые из таких «разгадчиков» находили в себе мужество признать отсутствие компрометирующих «доказательств».
В качестве подобного «эксперта» невозможно обойти стороной даму, имя которой широко известно всем, кто занимается и историей русской художественной жизни первой половины XIX века, и Императорского Двора. Речь идет об Александре Осиповне Россет.
Выйдя замуж в январе 1832 года за чиновника Министерства иностранных дел Н. М. Смирнова (1808–1870), она прибавила к девичьей фамилии и фамилию мужа. Отныне она стала А. О. Смирновой-Россет. Опубликованы ее дневник и воспоминания, ставшие важным документальным свидетельством эпохи.
Смирнова многое видела, со многими известными людьми была лично знакома, а с некоторыми, в их числе А. С. Пушкин, Н. В. Гоголь, В. А. Жуковский, князь П. А. Вяземский, поддерживала многолетние дружеские отношения. В данном случае эта сторона ее жизни не есть объект внимания. Интересно другое.
Александра Осиповна прекрасно была осведомлена о жизни Двора. Шесть лет состояла фрейлиной, да и потом, после замужества, оставалась в ряду видных светских дам, сохраняя многочисленные связи и знакомства. Ее муж пробился в «большие чины»: был Калужским (1845–1851), а затем Петербургским гражданским губернатором (1855–1860), удостоился камергерского звания и должности сенатора.
Она прекрасно лично знала Императора Николая, много лет наблюдала официальный и неофициальный уклад жизни Царской Семьи. Будучи женщиной умной и образованной, она имела острое зрение, умела различать то, что другие не различали. Еще она была, так сказать, «эмансипе» – свободная в общениях и суждениях, привязанностях и пристрастиях.
Николай Павлович относился к Александре Осиповне с несомненным расположением, ценил ее совсем «неженский» ум, знания, изящную речь, а порой и резкое словцо. Он даже не раз бывал на «суаре» (званых вечерах) в ее доме, где собирались известные поэты, музыканты, художники.
Сама Александра Осиповна относилась к Повелителю куда эмоциональнее; можно даже говорить о более чем простой симпатии, выходившей далеко за рамки светского почитания.
В ее записках Император – в числе главных действующих лиц. Она воссоздавала его образ, избегая темных красок. В палитре ее портрета преобладают светлые, а порой и нежные тона. Именно поэтому воспоминания Смирновой потом многократно клеймились как «недостоверные» и «неподлинные». В них Император представал совсем не тем мрачным «фельдфебелем», которого только и требовалось изображать…
Можно с некоторой долей уверенности предположить, что Александра Осиповна – женщина, несомненно, внешне привлекательная и обаятельная, к тому же и чуждая нерушимых условностей, не прочь была пронзить «стрелой амура» сердце Николая Павловича. Но ничего не получалось. Как не получалось у немалого числа других искательниц ключей от сердца Императора.
