— Параллельно продолжу, — заверил Крылов. — Особое внимание — одиночкам без семей и тем, кто слишком активно интересуется оборонными сооружениями, академией или вашим расписанием. Кстати, тот список маркеров риска, что мы составили — бывшие каторжники, люди с несходящимися историями — очень помогает.
— Главное, действуйте деликатно, — напомнил я. — Эти преподаватели рискуют карьерой и безопасностью, переезжая к нам. Не хочу, чтобы они чувствовали себя под подозрением с первого дня.
— Разумеется. Подам как расширенную процедуру регистрации для преподавательского состава — мол, для оформления жалования и доступа к учебной позиции нужны дополнительные данные. Заодно проверю их академические документы — поддельный диплом выявить несложно, если знаешь, на что смотреть.
Я хмыкнул:
— Не перестарайтесь, а то на следующий же день получим сюрприз…
Я театрально взмахнул рукой, изображая пафосного журналиста:
— «Тирания в Угрюме! Маркграф Платонов устроил допросы с пристрастием честным преподавателям! Людей часами мурыжат и унижают, заставляя доказывать свою благонадёжность!» И дальше три страницы рассуждений о том, как я превращаю острог в тюрьму.
— Здоровая бдительность — не паранойя, — возразил Крылов. — Но я понимаю вашу озабоченность. Буду действовать максимально деликатно. Никаких допросов — только дружеские беседы за чаем. Если человек чист, он даже не поймёт, что его проверяли.
— Правильный подход, — кивнул я. — Наши враги и так ищут любой повод для критики. Не будем давать им дополнительные козыри.
Когда подошла очередь внедорожника с прицепом, из кабины вышел невысокий худощавый мужчина лет шестидесяти. Седые волосы были собраны в небрежный хвост, борода — неровно подстрижена, словно он делал это сам, без зеркала. Одет он был в потёртый дорожный плащ, из-под которого виднелся потёртый дорожный костюм. Но глаза — живые, острые, с искорками любопытства — выдавали незаурядный ум.
— Виктор Сазанов, Магистр артефакторики, — представился он, протягивая мне руку. — А вы, полагаю, маркграф Платонов? Наконец-то встретились лично.
Я пожал протянутую руку, чувствуя мозоли от долгой работы с инструментами:
— Рад знакомству, Виктор. Признаться, не ожидал вас увидеть столь быстро.
Сазанов хмыкнул:
— А чего тянуть? Решение принято, мосты сожжены. К тому же, — он понизил голос, — ещё трое коллег следуют за мной. Вон те два автомобиля. Решили, что безопаснее ехать группой.
Первыми из внедорожника выбрались двое молодых людей — подмастерья лет двадцати пяти, нагруженные сумками и свёртками.
— А это мои ученики, — пояснил Сазанов. — Евгений и Пётр. Талантливые ребята, но в Смоленской академии им светила только должность лаборантов — не того сословия.
Я вспомнил нашу заочную связь:
— Виктор, если не ошибаюсь, именно вы приобрели облигации Угрюма на пять тысяч рублей во время первого размещения?
Старик расплылся в улыбке:
— Точно! Знаете, тогда все крутили пальцем у виска — Сазанов совсем спятил, деньги в какую-то деревню вкладывает. А я прочитал ваш эмиссионный проспект и подумал: парень либо гений, либо безумец. В любом случае — интересно!
— И что склонило чашу весов? — поинтересовался я, пропуская его через ворота.
— Честно? Интуиция. Тридцать лет в академической системе научили чувствовать, где настоящее дело, а где пустышка. В вашем меморандуме была… энергия, что ли. Не бравада, а спокойная уверенность человека, который знает, что делает. Вдобавок ваша репутация уже тогда гремела. Человек, превративший умирающую деревню в процветающее поселение за несколько месяцев — это впечатляет. А когда прочитал про планы развития острога… Подумал: если хоть половина получится — это будет прорыв. Решил рискнуть!
Мы шли по главной улице, и Сазанов с любопытством озирался по сторонам:
— А ведь действительно растёт ваше поселение. Когда я последний раз данные смотрел, у вас тут триста человек было, а сейчас?
— Почти шестьсот, — ответил я.
— И Академический совет это бесит до зубовного скрежета, — усмехнулся магистр. — Знаете, почему я порвал с ними? Не только из-за денег или несправедливости. Просто устал от застоя. Тридцать лет преподаю, и тридцать лет учебная программа не менялась! Я предлагал новые методики, разработал улучшенную систему создания накопителей — всё отвергли. Традиции, видите ли, нарушаю.
Мы подошли к мастерской артефакторов. Я открыл дверь:
— Максим, у нас гость!
Арсеньев вышел из-за верстака, вытирая руки о фартук. Увидев моего спутника, он замер с открытым ртом.
— Это же… Вы же… Магистр Сазанов? Тот самый? Автор «Основ прикладной артефакторики»?
Старик довольно хмыкнул:
— Он самый. А вы, молодой человек?
— Максим Арсеньев, главный артефактор Угрюма, — выпалил тот, всё ещё не веря своим глазам. — Я учился по вашим учебникам! Ваша теория о резонансных контурах в многослойных артефактах — это же революция!
— Революция, которую Академический совет отказался признавать десять лет, — проворчал Сазанов, но было видно, что восхищение младшего коллеги ему льстит. — Покажете мастерскую?
