— Братец, — говорю я, делая шаг навстречу и раскрывая объятия. — Как же долго от тебя не было вестей. Я уже начал беспокоиться.
— Беспокоиться, — повторяет Синеус, останавливаясь в трёх шагах от меня. Не подходит для объятий, что странно — обычно он первым бросается обниматься после долгой разлуки. — Прости, что заставил волноваться. Дороги завалило снегом, не хотел рисковать гонцами.
— Ты выглядишь измождённым. Садись, я прикажу принести вина и горячей еды. Расскажешь, как прошла зачистка.
— Зачистка прошла… успешно, — он медленно и неловко опускается в кресло у камина. — Гнездо у Пскова уничтожено полностью.
— А твои люди? Ты увёл три сотни воинов. Каковы потери?
— Потери… приемлемые, — уклончиво отвечает Синеус, глядя в огонь. — Война требует жертв, ты же знаешь.
Это не похоже на него. Синеус всегда тяжело переживал гибель своих воинов, мог часами рассказывать о каждом павшем, вспоминать их имена и подвиги.
— Что случилось там, брат? Ты словно сам не свой.
— Я многое понял в тех катакомбах, когда Алчущие навалились на нас со всех сторон, — он поворачивается ко мне, и на мгновение мне кажется, что в глубине его зелёных глаз мелькает тень, но свет камина играет странные шутки с разумом, и я отбрасываю наваждение. — Понял, что мы ведём эту войну неправильно. Всё это время мы шли не тем путём.
— О чём ты говоришь?
— Неважно, — Синеус делает несколько шагов к окну, но останавливается на полпути, развернувшись ко мне. — Просто усталость. Мне нужно отдохнуть, прийти в себя.
Встревоженный его словами, я сам приближаюсь и спрашиваю:
— Нет, правда, что случилось? Я же вижу, на тебе лица нет. Большие потери? Кто? Ярополк? Ивар?..
— Мои люди умирали один за другим… — безучастно шепчет брат, его губы дрожат.
Стремительные шаги за спиной — лёгкие, знакомые. В зал входит Астрид, и лицо её сияет от радости. Девятнадцать лет, копия своей матери — золотистые волосы, высокие скулы, упрямый подбородок. На безымянном пальце блестит обручальное кольцо — три месяца назад выдал её за князя Мстислава Тверского, надёжного воина и верного вассала.
Синеус делает шаг ко мне и протягивает правую руку для рукопожатия — древний воинский жест примирения и доверия. Рефлекторно протягиваю свою в ответ, поворачиваясь лицом к дочери на её оклик.
— Отец! Дядя! — она направляется к нам, не замечая напряжения. — Я была счастлива узнать, что ты жив и здоров!
Наши ладони встречаются, и в этот момент интуиция, спасавшая меня в сотнях битв, взрывается набатом.
Но слишком поздно.
