Волков молча доставал блокнот и начал писать. Его драгуны занимались ранеными, оказывая первую помощь тем, кто пострадал в панике. Ракитин со своими людьми помогал разоружать остатки армии Дроздова — около сотни деморализованных солдат, которые покорно складывали оружие в кучу.
— Протокол составлен, — дознаватель подошёл ко мне через полчаса. — Степан Дроздов погиб при попытке сопротивления законному аресту. Его незаконно созданная вооружённая группировка разоружена и распущена.
Я кивнул. Бюрократическая формулировка скрывала весь ужас произошедшего — безумие, смерть, детей-заложников. Однако Лука Северьянович делал, что мог в рамках системы.
— Едем в Николополье, — сказал я. — Нужно освободить заложников.
Дорога заняла час. Деревня встретило нас мёртвой тишиной. Жители попрятались по домам, на улицах ни души. Только у дома воеводы толпились люди. Быстрый опрос показал, что это старосты из восьми подчинённых деревень, приехавшие за своими детьми.
Те содержались в большом амбаре за домом. Около тридцати ребятишек от четырёх до четырнадцати лет. Грязные, испуганные, но живые. Когда открыли двери, малыши бросились к родителям с плачем. Я нахмурился — эта картина слишком напоминала мне другие времена, другие войны, где дети всегда платили за амбиции взрослых.
Когда первая радость встречи улеглась, старосты собрались во дворе. Седой мужчина из Криниц первым подошёл ко мне.
— Спасибо, воевода Платонов. Если бы не вы… — он запнулся, глядя на своего восьмилетнего сына, вцепившегося в его руку.
— Если бы знал, о том, что здесь творится, — ответил я, — приехал бы раньше.
— Мы знаем, кто вы, — заговорила женщина-староста из Дубровки. — Слышали о ваших речах. О единстве, о защите Пограничья. Красивые слова.
В её голосе звучала горечь. Я понимал почему.
— Дроздов тоже говорил красивые слова, — продолжила она. — Цитировал вас. А потом вешал несогласных и брал наших детей. Простите, маркграф, но мы насмотрелись на то, к чему ведут речи об объединении.
Остальные старосты закивали. В их глазах читался страх — не передо мной, а перед самой идеей, которую я представлял.
— Мы не хотим вашей защиты, — твёрдо сказал староста Криниц. — Не хотим ничьей защиты. Просто оставьте нас в покое. Мы сами разберёмся.
Горькая ирония ситуации обожгла горло. Дроздов, пытаясь силой создать единство, добился обратного — посеял недоверие на годы вперёд. Его террор стал прививкой против любых попыток объединения.
Я поднялся на ступени воеводского дома, чтобы все могли меня видеть.
— Я не буду вас убеждать, — начал я. — Не буду говорить красивых слов о единстве и общем благе. Вы правы — слова легко превратить в оружие. Дроздов доказал это.
Толпа затихла, ожидая продолжения.
— У вас есть право выбирать свою судьбу. Это право важнее любых идей и концепций. Если хотите жить отдельно — живите. Если решите, что вам нужна помощь против Бездушных — обращайтесь. Не как подданные к сюзерену, а как соседи к соседу. Я не требую поклонения, не беру заложников, не навязываю свою волю.
Я сделал паузу, обводя взглядом лица старост.
— Единственное, что предлагаю — честная торговля. Ваши трофеи и Реликты в обмен на оружие и припасы. Никаких обязательств, никакой зависимости. Просто взаимная выгода.
Старосты переглянулись. В их глазах недоверие боролось с расчётом. Наконец, женщина из Дубровки кивнула.
— Торговля — это мы можем обсудить. Но только торговля, маркграф. Больше ничего.
— Договорились, — я спустился со ступеней.
Старосты начали расходиться, уводя детей. Волков подошёл ко мне, когда мы остались почти одни.
— Знаете, маркграф, князь Сабуров — умный человек, — тихо сказал дознаватель. — Он использовал вас обоих. И вас, и Дроздова. Один показал силу идеи, другой — её опасность. Теперь эти деревни никогда не объединятся. А разрозненные поселения легче контролировать из Владимира.
Я посмотрел на него. Собеседник криво усмехнулся.
— Будьте осторожны, Платонов. Князь играет в долгую игру, а вы для него — всего лишь фигура на доске.
— Спасибо за предупреждение, дознаватель.
— Не благодарите. Я просто делаю свою работу, — он направился к своим драгунам, но обернулся напоследок. — Правосудие торжествует, маркграф. Иногда странными путями, не так ли?..
После отъезда Волкова я вернулся в дом Дроздова. В его кабинете на столе лежала толстая тетрадь — тот самый манифест «Истинный путь объединения». Я пролистал страницы. Искажённые цитаты из моих речей, перемешанные с оправданиями насилия. Философия страха, возведённая в абсолют. И везде — имя Марфы, как молитва или проклятие.
Я вынес тетрадь во двор и поджёг. Пламя жадно лизало страницы, превращая безумные идеи в пепел. Черкасский и Ракитин молча стояли рядом.
— Он ведь искренне верил, — сказал вдруг Руслан. — Верил, что делает правильное дело.
— В этом и трагедия, — ответил я, глядя на догорающую тетрадь. — Самые страшные злодеяния совершают те, кто уверен в своей правоте.
