Мы себе иной славы не желаем, токмо да возможем тамошныя народы християнския от тиранства поганского избавити, православныя церкви паки украсити и Животворящий Крест возвысити. Итако, наконец, еще будем единокупно, кийждо по своей возможности, трудитися и за веру воевати, то имя Христово вящше прославится, а погани Магомета наследницы будут прогнаны в старое их отечество, в пески и степи аравийския[1495].
Однако эта борьба с тиранией предполагала неустанное вооруженное противостояние подвластной царю России с внешними тиранами. Тираноборческий язык был поставлен на службу государству, и в этом контексте особенно понятна рационализация вмешательства во внутренние дела Речи Посполитой в послании царя Петра Алексеевича из Кенигсберга кардиналу-примасу Михалу-Стефану Радзиевскому от 31 мая (10 июня) 1697 г. с угрозой денонсировать «вечный мир» 1686 г. и вторгнуться войском в Речь Посполитую, если после смерти Яна III Собеского в короли будет избран невыгодный ставленник (Любомирские и Сапеги поддерживали принца Франсуа-Луи Конти):
Того ради, мы, великий государь, Наше Царское Величество, имея ко государем Вашим, королем польским, постоянную дружбу, также и к Вам, Паном раде и Речи Посполитой, такого короля со францужеской и с турской стороны быти не желаем, а желаем быти у вас на престоле королевства Полскаго и Великаго княжества Литовского королем… какова народу ни есть, толко б не с противной стороны[1496].
Как риторические благопожелания следовали в русле обычного дипломатического протокола, так и готовность царя вооруженным вторжением поддержать «постоянную дружбу» не выбивалась из обычных демонстраций силы во время избирательных сеймов, однако, как отмечают исследователи, именно с этого момента вмешательство России во внутренние дела Речи Посполитой стало постоянным, а аппетиты Петра I и его наследников на российском престоле росли, сочетаясь с покровительственными заявлениями в отношении польской государственности. Даже учитывая, что письмо царя польскому примасу запоздало на выборы короля, согласно одной, впрочем не общепринятой, точке зрения на развитие представлений царя Петра Алексеевича на Речь Посполитую, данный ультиматум ознаменовал значительный шаг российского монарха к протекционной политике в Речи Посполитой, став одновременно одним из его первых самостоятельных шагов в европейской политике (впрочем, во многом наметившимся в дипломатии еще в годы Азовских походов)[1497].
