К. Д. Бугров и М. А. Киселев именно эти две республики обнаруживают в Петербургской речи Феофана Прокоповича 1716 г. («Слово похвальное в день рождества благороднейшего государя царевича и великого князя Петра Петровича», изд. – 1717 г.) среди тех объектов похвалы, которые выпадают из ряда нормальных «крепких государств». В этом ряду обреталась некогда и «Речь Посполитая Польская» как большое и монархическое по своему политическому устройству государство. Затем, как полагает автор, это государство уступило, предавшись соблазну республиканского устройства, пригодного лишь для малых государств, как Венеция («тело оное не великое»). Да и там «воля народная» и голосование путем метания жребия по своим последствиям непредсказуемы. И эти примеры, и пример Римской республики («Речи Посполитой Римской») доказывали оратору, что наиболее здравым правлением является единовластное, а лучшая его форма – самодержавие («правительство самодержское наследуемое»). Исследователи убедительно показывают, что, отчасти упрощая, а отчасти с целью дискредитировать на фоне российской монархии две другие из известных ему политических форм, Феофан Прокопович не различает в этой части своей речи республики (
Снисходительное отношение Феофана Прокоповича к республиканскому политическому устройству созвучно взглядам царя Петра Алексеевича и дипломатической линии Российского государства в его правление. Если в отношении «не великих» республик допускались рискованный образ правления и древняя самобытность, роднящая с архаичными и отвергнутыми даже в образцовой Римской Речи Посполитой представлениями о государственном благе, то для Речи Посполитой никаких поблажек не допускалось. Взгляд на это государство предполагал содействие республиканскому правлению там именно потому, что оно превращало государство в зависимое, слабое и неустроенное.
В. А. Артамонов высказал предположение, что не события 1697 г., а Дрезденский (26 июля 1709 г.) и Торуньский (20 октября 1709 г.) договоры царя Петра Алексеевича с Августом II ознаменовали перемену в направлении протектората: если первый договор накануне Полтавской битвы предполагал, что Россия поддержит наследование польского престола Саксонской династией, то второй, заключенный буквально через несколько месяцев, не содержал подобных гарантий. Вместо них в Торуньском договоре – лишь туманные обещания перехода Ливонии (без Эстляндии) под личную власть Августа II[1503]. В последующем противостоянии с Августом II, лихорадочно искавшим поддержки у Швеции, Великобритании, Франции, Турции и Крыма, российская сторона апеллировала к «польским вольностям», противопоставляя их абсолютистским устремлениям польского короля и Я.‑Г. Флемминга[1504]. Летом 1715 г. на поддержку Тарногродской конфедерации, выступившей против Августа II, царь Петр Алексеевич направил свои войска в Речь Посполитую, после чего, как «гарантир и медиатор», старательно придерживался обещанных «добрых услуг», отказываясь от любых территориальных уступок в пользу России, поддерживая свободы и привилегии шляхты[1505]. За этими заявлениями таились новые перспективы дипломатии и международной политики, в которых все отчетливее вырисовывалось противостояние с Англией за Мекленбург, в котором Речь Посполитая была разменной картой в «большой игре» европейской дипломатии. Протекторат России над Речью Посполитой в союзе с Пруссией (некогда вассальным для Речи Посполитой Бранденбургом) был закреплен в ходе эскалации конфликта с «Тройственным союзом» Августа II, Англии и Австрии, созданным на основании Венского трактата 5 января 1719 г. Как следствие – 6 (17) февраля в Потсдаме и 24 февраля (6 марта) 1720 г. в Петербурге был подписан договор Пруссии и России, гарантирующий целостность и независимость Речи Посполитой:
Оба Их Величества хотят ныне и впредь на то смотреть, дабы Речь Посполитая Польская при всех своих вольностях, основаниях и конституциях, ее правах и привилегиях всегда ненарушимо содержана была[1506].
