Мы уже видели, как князь Андрей Курбский в эмиграции детей боярских Муромского повета называл
Не было предвзятости и отторжения и у европейских воинов к московитам. Лукаш Дзялынский в своем дневнике передает речь московского стрелецкого головы Микулы, взятого в плен в Велиже во время Великолуцкого похода в августе 1580 г. Речь была произнесена в кругу шляхтичей и перед родными пленника, которым было разрешено вернуться к царю. Она отражала военную доблесть и сожаление московита, что он не погиб за царя. Микула знал, к кому обращается, но не выказал ненависти, а, наоборот, ссылался на общность ценностей воинов с обеих сторон, вызвав в шляхтичах сочувствие, а у кого-то из них – даже слезы, совсем не редкие для воинов в те времена[1516]. Сочувственный портрет московита в эмиграции Владимира Заболоцкого рисует в своих записках начала XVII в. новогрудский шляхтич Федор Евлашевский[1517]. Записки шляхтичей начала XVII в., побывавших в Москве и Московском государстве, изображают недоверие и «гордость» со стороны московских соратников в отношении «ляхов» и «литвинов», однако это отношение требовало внушений и уличных дискуссий, которыми запестрели тексты. Объединительные проекты с Москвой обсуждались на высшем уровне, и последний из них – в канун Смуты – был выдвинут Л. И. Сапегой и допускал приход к власти над общей Польско-Литовско-Московской республикой представителя Москвы. При этом завоевательные планы в отношении Москвы и в период Смуты вызывали у магнатов и шляхты Короны и Литвы настороженное отношение вплоть до открытого сопротивления, несмотря на поддержку идеи интервенции теоретиками справедливой войны[1518].
Москва была крупным и к середине XVI в. в целом открытым центром притяжения служилых людей, а в их числе и шляхты-русинов и «литвы», однако образ западных соседей складывался в памятниках местной исторической и военной культуры весьма предвзятый. Бесы являлись святому Сергию в островерхих литовских шапках, и этот сюжет в XVI–XVII вв. был во множестве списков жития святого доступен московским читателям. Побег «в Литву» в родословных книгах, Дворовой тетради и в крестоцеловальных грамотах середины XVI в. отмечался как преступление, ставящее крест на карьере и равнозначное прекращению местной ветви рода бежавшего. Высшая власть позволяла себе насмешки над правами соседних монархов на свои владения и ставила под сомнение права Пястов и Ягеллонов на «русские» земли и связанные с ними территории, в конечном счете на Корону и Литву. В этом ряду унизительное обращение царя к королю и Г. А. Ходкевичу летом 1567 г. от имени князя И. Д. Бельского как князя «Литовского и Бельского», который по своему происхождению полноправный наследник всего Великого княжества Литовского. Польское происхождение и долгое нахождение на коронных землях являлось показателем чуждости. Московские служилые люди читали в разрядных книгах и о детях боярских по прозвищу Лях, вызывавшему, по всей видимости, насмешку. Заточение «литовских» элит в Москве в 1534 г. после побега князя С. Ф. Бельского и Ляцких, а также следственные дела против князя И. Д. Бельского и Воротынских в 1562 г. и против князя П. М. Щенятева, возможно, имели и более популярные формы, которые до нас дошли лишь глухими отзвуками. Скажем, упомянутое в «Истории» Курбского убийство «ляховицы» Марии, по прозвищу Магдалина, или события в Москве 17 мая 1606 г., имевшие выраженные религиозно-этнические очертания, как и преследования «белорусцев» и книг «литовской печати» при патриархе Филарете. Тем не менее вряд ли может вызывать сомнение, что задолго до реформ царя Федора Алексеевича в московском обществе существовали знания о «ляхах» и «литве», облегчавшие московской беглой шляхте интеграцию в польско-литовское общество.
Применялось и считалось допустимым в Москве и понятие
И мы, Его Цесарского Величества бояре думные и все рыцерство московское, грамоту Твою приняв любительно, выслушали есмя и Тебя в том похваляем[1519].
