Император Святой Руси полностью

Дон Кихот решается на подвиг, мечтая о превращении своих странствий в литературную легенду и соизмеряя все свои шаги с фиктивным миром, в который он погружен, несмотря на то что в его доме сохранились, как напоминание об утраченном мире, действительные родовые щит и копье. Оружие ржавело, пока благородный дон читал вычурные рыцарские романы. В своих фантазиях Дон Кехана видел славные кровавые битвы, рыцарские поединки, любовные свидания, похищения, злых магов и добрых волшебников. Мир вокруг него давно не был подернут дымкой волшебных сказаний, а современный бой был недосягаем для простого бедного идальго. Он все меньше напоминал конную атаку тщедушного долговязого рыцаря в кастрюле цирюльника на ветряную мельницу, на стадо овец или на бурдюки с вином. Дон Кихот симпатичен не только читателю – в данном случае причин может быть неисчислимое множество, поскольку каждый читает художественный текст по-своему. Симпатию испытывают и другие герои романа, которые сталкиваются с анахроничным литературным фантазером. Однако, во-первых, реальность окружающих Рыцаря Печального Образа (Рыцаря Львов) героев не идентична реальности читателя, и источник иронии всегда условен: мир может «вернуться» в рыцарские времена, но может прийти и в какие-то другие времена, в которых качества Дон Кихота будут казаться социальными добродетелями. Непереводимость странствий Дон Кихота и Санчо Пансы на язык высокого вымысла рыцарских романов свидетельствовала о выросшей непреодолимой стене между чтением и социальным действием, и наглядным символом этой непереводимости стали доспехи. Ирония открывалась и за их внешней непригодностью и неприглядностью, и за выбором типа оружия, и за неуместностью его применения в фантастическом мире, который идентифицирован с реальностью, и за неразличением реальности и волшебства, и за неловкой высокопарностью реакций анахроничного причудливого воина. Во всем многообразии этих возможных интерпретаций читатель неизбежно не обнаруживает точки доверия, проникаясь иронией настолько, что перестает видеть реальность как устойчивый мир, и сопротивляясь навязчивой тяге к разоблачению и разочарованию мира.

Литературный воин выступил в мир, утративший легенду, чтобы принести в него справедливость. И у читателей романа Сервантеса постоянно сохраняется чувство, что в этом его поддерживают даже те, кто над ним подшучивает и смеется. Никаких препятствий для возвращения в мир рыцарства для читателей романа не существовало. Все мужчины вокруг странствующего рыцаря вооружены и в любой момент – хоть бы и прямо на сельской свадьбе – готовы добыть шпаги из ножен не только в поддержку богатого селянина Камачо, но и в защиту хитроумного бедняка Басильо (кн. 2, гл. 21) или из‑за одного только погибшего осла устроить побоище между селами на коротких копьях, арбалетах, рогатинах, алебардах, пиках и аркебузах (кн. 2, гл. 27). В своей речи, обращенной к воинственным селянам, Дон Кихот, Рыцарь Львов, называет не менее пяти причин, позволяющих «благоразумным мужам и благоустроенным государствам» браться за оружие (кн. 2, гл. 27)[1584], а позднее в гостях у герцога и герцогини в словесной схватке с духовником называет словесное искусство «оружием женщин» (кн. 2, гл. 32)[1585]. Женщины, дети и духовники – под покровительством у благородных вооруженных мужчин, странствующих рыцарей, которых больше в мире нет, если они когда-то вообще были, однако Дон Кихоту и его оруженосцу лучше об этом не говорить.