Как и в правление Ивана III, царский титул был для московских властей выражением равенства не с Византией, а со Священной Римской империей. В 1514 г. на фоне разгоревшегося конфликта между Ягеллонами и Габсбургами Максимилиан I допустил в своем послании Василию III титул «царя» («кайзера»)[458]. Уже через три года в Вене отказались от этого титула, замирившись с Ягеллонами, и если для Москвы грамота 1514 г. представляла дипломатический прецедент, то для Вены и Кракова это событие не имело того же значения. В Вене продолжали видеть в Московской Руси далекого партнера, чьи интересы и имперские амбиции не стоили неоднократно скрепленного браками династического союза Габсбургов с Ягеллонами[459]. Именно в результате Венского договора Сигизмунда I Старого с Максимилианом I 1515 г. Москва изменила взгляд на имперский статус великого князя в европейской дипломатии. Одним из пунктов соглашения между императором и королем было снятие вассальной зависимости Пруссии от Священной Римской империи и превращение магистра Прусского ордена герцога Альбрехта Бранденбургского в независимого суверена. Василий III направил усилия на то, чтобы создать союз с Пруссией[460], возможно отдав ему в жертву единство России с Гиреями, которое разладилось после таинственной – и тем более подозрительной для Салачика – гибели последнего заложника и гаранта российско-крымской дружбы Абдул-Латифа, сына Нур-Султан и пасынка ее третьего мужа Менгли-Гирея, в ноябре 1517 г.[461] Актуальность имперского наследия в его обновленной римско-византийской версии наметилась в России после двух этих перемен – создания союза Габсбургов с Ягеллонами и разрыва союза между Рюриковичами и Гиреями.
Для верховных монархов Европы эти перемены в далекой России на всем протяжении XVI в. и позднее вплоть до начала XVIII в. не звучали сколько-нибудь внушительно. Не был имперский статус Москвы указкой и для Крыма: Чингизиды Гиреи видели в Рюриковичах не могущественных потомков Палеологов или Октавиана Августа (или, тем более, их матримониальных родственников), а своих холопов-данников, и амбиции ногайских князей считаться старше московского царя уже после его венчания на царство, даже если не всегда удачные, этот статус Османской Порты и крымских Гиреев надежно поддерживали. Отношение Габсбургов к Москве во многом было следствием и основанием для нового межгосударственного порядка, возникшего в 1515–1518 гг. Имперский посол в Москве Д. Шонберг прямо охарактеризовал Василию III этот порядок в словах о приезде в начале 1518 г. посла к Альбрехту Гогенцоллерну с наказом отговорить его воевать против польского короля:
И не добро, – по мысли императора, – что король прогонится, а царь всея Руси велик учинится[462].
10 апреля 1525 г. антипольский союз развеялся окончательно и надолго. В этот день Альбрехт Гогенцоллерн принес клятву на верность королю Сигизмунду I Старому («hołd pruski»), который принимал оммаж в королевских регалиях и короне, полученной еще Болеславом Храбрым от императора Оттона III[463].
В Москве около 1517 г. и не позднее событий 1525 г. взяли курс на создание альтернативной истории, которая должна была возвысить на фоне Империи одновременно Россию и Пруссию, при этом сняв на юг и восток от Москвы неприятные и отчасти унизительные для великого князя напоминания о союзе с могущественным Крымом. К этой картине имперского прошлого мы еще обратимся, а пока заметим, что с титулами императоров Священной Римской империи также не всегда считались.
Как и на польско-литовском направлении, Иван Грозный пробовал заставить контрагентов признать свой новый титул не мытьем, так катаньем. Свою грамоту от февраля 1560 г. он адресовал императору Фердинанду I только как «королю венгерскому», «Светлейшеству» и «Высочеству». По предположению В. Панова, «это умаление статуса кайзера способствовало прекращению контактов Фердинанда I с Москвой»[464]. Единственный раз, когда посольство Ивана Грозного приблизилось к заветному пределу в Вене у престарелого Максимилиана II, оно было срезано простейшей канцелярской уловкой. Когда в 1576 г. послам князю З. И. Сугорскому со товарищи была вручена грамота без царского титула в обращении к московскому государю, послы потребовали возместить упущение прямо по уже написанной грамоте, настояли на своем и дописали титул сами, но их требования скрепить такую грамоту новой печатью не увенчались успехом – в имперской канцелярии никого на тот момент не было, и пришлось послам везти царю распечатанную грамоту с приписанным царским титулом, который, конечно, был скопирован во внутренней документации Москвы и отразился в посольской книге[465].
