В делопроизводстве позднее, с 1547 г., принялась формула «царь и великий князь», которая отличала московского правителя от ордынских «царей» и «царевичей». Титулы «царя казанского», «царя астраханского» и «царя Сибирской земли» вытесняли из российской исторической памяти прежде всего ордынское владычество[447]. Однако и до этого «болгарский» титул великих князей позволял «не замечать» ордынского господства в Поволжье и настаивать на древней принадлежности русским великим князьям Булгара вместе с Нижним Поволжьем (Иван Грозный заявлял даже, что и с Тмутараканью, которую называл предшественницей Астрахани). И на практике более значимым было, что Девлет-Гирей, признавая московского властелина царем, отказывал ему в титулах правителя Казани и Астрахани и не считал московского царя себе ровней: титул хана «Великие Орды великий хан» отсылал к наследию Большой Орды и Орды Чингисхана (
В отношениях с Ногайской Ордой в ходе борьбы за власть между ее кланами практиковались другие формы превосходства. Ногайские князья обращались к Ивану IV как к наследнику Чингисхана, однако для любых высших правителей Орды из подлинных потомков Чингисхана это обращение было абсурдным. При этом мирза, то есть, по московским меркам и по фактическому положению в степной иерархии, князь, Исмаил в 1555 г. настаивал на своем превосходстве над Иваном IV, не обращая внимания на его царский титул и обращаясь к нему как к младшему брату, призывая признать свое подчиненное положение. Позднее Исмаил закрепился на своем престоле и признал в московском царе «всем татарам государя» (
Идеал «белого царя» (
Не был принят в Москве и византийский сценарий. Венчание внука Ивана III в 1498 г. по византийскому «малому» (цесарскому) чину подчеркивало стремление деда закрепить престолонаследие в России за потомком от своего первого брака, однако никаким образом не превращало его самого в василевса, а, наиболее вероятно, намеренно исключало эту возможность. В задачи Ивана III входило как раз не становиться василевсом – чтобы не вызывать раздоров по поводу византийского наследия в династии Палеологов (она продолжала существовать и формально пресеклась в 1533 г.) или чтобы не унижаться перед партнерами, которые видели в Византии и Палеологах политических лузеров, превративших свое благочестивое царство в «темное и беззаконное»[451]. Великая княгиня Софья Фоминична и дети великого князя от второго брака так и поняли намерения стареющего монарха, что вызвало длительный династический кризис, завершившийся заточением и гибелью «цесаря» Дмитрия Ивановича (позднее князь А. М. Курбский называл его «боговѣнчанным царем», чтобы тем самым еще сильнее унизить Ивана Грозного)[452]. Открытым демаршем в адрес византийского наследия было и венчание Ивана IV. Обычно это ритуализованное событие воспринимается в позитивном ряду как деяние, нацеленное на принятие царства. Для своего времени в нем было не меньше не столь очевидных сегодня негативных подтекстов. Возможно, венчание на царство готовил себе еще Василий III, но ему приходилось противостоять уже не только своим братьям, но и памяти о «византийском» эксперименте отца. Для современников византийская обрядность вызывала в памяти венчание Дмитрия Ивановича, что на фоне неразрешимой проблемы престолонаследия вплоть до 1530 г. угрожало перерасти в новый династический кризис[453].
Еще князь А. М. Курбский выражал в глоссе к «Новому Маргариту», переведенному им с сотрудниками в эмиграции, то отношение к имперскому титулу, которое было характерно для его современников. В гомилии Иоанна Златоуста «О кресте и разбойнике» читаются слова:
