Порывистое движение в сторону. Невзначай распахнутый пеньюар. Изящная фигура, будто точенная из слоновой кости. Грудь, задорно выпутавшаяся из пены кружев. Глаза, пылающие страстью... И вся она - такая желанная и такая недоступная...
- О, простите меня, Мария!..
- Нет, Наполеон! Нет!..
В тот день, вернее, в ту ночь, он все-таки сломил ее сопротивление. Или это она его сломила?.. Во все следующие визиты императора, ставшие регулярными, как смена караула, она, возлежавшая полуобнаженной на огромной кровати с широким пологом, неизменно отворачивалась от него, если он "ничего не сделал для ее несчастной Польши".
- Мария!..
- Нет, Наполеон! Нет...
Он садился на край кровати, не пригодной для дерзких фланговых обхватов, и удивлялся самому себе. Никакой другой женщине, включая Жозефину, он не позволил бы подобных слов. Никому бы не сошло с рук такое отношение к его чувствам. Но Мария ничего не просила и ничего не желала для себя только для своей Польши.
В меркантильном, безнравственном, погрязшем и алчности мире жертвенная чистота помыслов графини Валевской вызывала уважение. Это не Тадеуш Костюшко. Возможно, это нечто сродни его затаенной любви к родной Корсике, ради которой он и сам когда-то был способен на безрассудство. Возможно также, что он чего-то недопонимает в национальном характере поляков..
Наполеон ничего не знал про инструкции. Но они были. Это несомненно. Однако и Мария Валевская по-своему любила Наполеона, и это тоже не подлежит сомнению. Ее только смущало, что на его груди, широкой и сильной, почти не было волос. Она уже успела привыкнуть к густой, клочковатой шерсти, покрывавшей дряблую грудь графа Валевиц-Валевского, внук которого был на девять лет старше самой Марии.
И грудь первого патриота Польши Юзефа Понятовского тоже была волосатой.
А так - что же... Конечно, любила. Иначе бы и не дарила его ласками, которым обучил Юзик. Но подлинное наслаждение ей доставляло само ощущение власти над всемогущим императором, и пока она еще не знала, до каких пределов ей позволено будет испытывать его неутоленную страсть.
- Что ты сделал сегодня для Польши?
- Терпение, дитя мое. Еще слишком рано говорить этом. Лучше обними меня, как ты умеешь... Я так устал сегодня.
- Нет, Наполеон!..
- Мария, поверь, я хочу сделать тебя счастливой. Но я - император Франции! Я уже сделал так, что Россия вернула часть Польши. Не могу же я проливать кровь французских солдат в войне с Россией, чтобы в очередной раз вызволить Польшу из беды. Где сами поляки? Где их готовность к борьбе? Ваши офицеры ходят напомаженные, навитые, в бархате и кружевах... Балы, карнавалы, приемы! Они отвыкли держать оружие. Шпага для них - это деталь туалета. Если бы хоть кто-то из них ощущал такую же боль, какую ощущаешь ты!..
- Тебе недостаточно моей боли? Тебе мало моих страданий?
- Будь снисходительна ко мне, Мария. Я действительно устал... Я готов сказать тебе, что, вероятно, скоро мой взгляд будет устремлен в сторону России...
- О, как осторожно вы об этом говорите! И как это не похоже на вас, ваше величество!..
- Но план... план кампании должен еще созреть.
- Обычно вы предпочитали иной образ действий: ввязаться в драку, а там - видно будет. Ваши слова, Наполеон...
- Ты хоть немного представляешь себе, что такое вторгнуться в Россию?.. Это совсем не тот случай, когда ввязываются в драку очертя голову. Но не будем сегодня об этом. Я так спешил к тебе!.. Если ты родишь мальчика, я назову его Александром.
- У тебя будет сын, я это знаю, - тихо сказала Мария - Но сейчас... оставь меня.
- Ну хорошо!.. Пусть же сегодняшний день станет историческим. Я обещаю тебе, что моя армия выступит в поход на Россию.
- Когда? - просияла Мария. - После того, как ты покинешь зимние квартиры?..
- Для меня час покоя и отдыха еще не пробил, -загадочно усмехнулся император.
Радостно возбужденный обещанием Марии подарить ему сына, он вскоре покинул Вену. И при этом был весьма далек от того, чтобы стать "Дон Кихотом Польши". Тем не менее конвенцию с Россией об отказе восстанавливать Польшу ратифицировать не стал.
Еще через год он скажет Коленкуру: "Тот, кто освободил бы меня от войны с Россией, оказал бы мне большую услугу".
Графиня Валевская подробно докладывала варшавским старейшинам о своих свиданиях с Наполеоном. Они суммировали детали и решали какая польза из этого вытекает для Речи Посполитой Графине ободряюще говорили: "Ты наша Эсфирь!.." Эсфирь?.. Кто это? Она не поленилась, отыскала и Ветхом завете "Книгу Эсфири" и внимательно прочитала.
Библейская коллизия сильно поколебала прежнюю решимость отстаивать независимость Польши и постели императора Франции. И чем глубже она задумывалась над своей ролью, тем сильнее становилось желание сказать Наполеону... Что она могла ему сказать?
