В результате они согласились на компромисс: на Польшу, образованную из бывшей южной и юго-восточной Пруссии, под жезлом Фридриха Августа саксонского, что, кстати, полностью соответствовало статье VII Конституции 3 мая, которая говорила, что после смерти Станислава Августа Понятовского "династия будущих польских королей начнется с личности Фридриха Августа, нынешнего саксонского электора". Берлин же получил свою Королевскую (Западную) Пруссию, Поморье, Бранденбург и Силезию, но с проложенными вдоль границ военными дорогами для французской армии.
Более же всего Наполеон обольстил Александра при турецкой раздаче, пообещав ему раздел уже распадающейся Оттоманской империи, но "в будущем". Ему было известно, что это великая мечта царя, и потому подпитывал его желание разодрать Порту ("Константинополь — это господство над миром, это ключ к универсальному могуществу!"), точно так же, как уговаривают ребенка: вот будешь себя хорошо вести, тогда посмотрим. Во время обеда, сидя рядом с королевой Луизой, и имея за спиной верного мамелюка, Рустама, Наполеон пошутил:
— А почему это Ваше Королевское Величество носит тюрбан? Не затем же, чтобы понравиться царю Александру, который как раз ведет войну с Турцией?
— Нет, я хочу привлечь внимание мамелюка Вашего Императорского Величества, — умело парировала та.
Под конец переговоров Александра уже ничего не интересовало так сильно, как окончательное решение турецкой проблемы. И он давил на это. Только я не могу сказать, будто бы давил энергично, ведь Александр ничего в своей жизни не делал энергично. Да, они дискутировали по этой и другим темам целыми часами, оговаривали такие мелочи, которые, как правило, оставляют заместителям министров и секретарям, торговались за каждый квадратный километр, за каждую европейскую деревушку и кусочек побережья, но, в конце концов, все сходилось на мнении Наполеона, поскольку, что там ни говори, он был более сильным и умелым в работе мечом. Комментируя Тильзит, можно было бы с насмешкой повторить за Черчиллем: "Все, чего я требовал — это подчинение моим желаниям после разумной дискуссии".
Для Александра это была не самая лучшая его игра, но он строил под нее добрую мину, рассчитывая на то, что эта игра не последняя.
В течение полутора десятков дней этого раунда имело место множество раздач. Играли множеством союзников и врагов, что является вещью нормальной — в каждой колоде имеется несколько десятков карт. На стол впрыгивали: Балканы, Испания, Швеция, Дания, Финляндия, Голландия, Португалия, Мальта, Гибралтар, Зунд, Дарданеллы, германские микро-государства, итальянские и ганзейские порты и даже Мыс Доброй Надежды. Все фигуры невозможно перечислить, тем более: оговорить все раздачи и перебивки.
Подписанные 7 и 9 июля 1807 года тильзитские трактаты возвращали прусское королевство в его границы до 1740 года, то есть, территория его была обрезана наполовину, да и то, с четким указанием Наполеона (в статье IV), что Пруссия не была стерта им с земной поверхности только лишь и исключительно "из уважения, которое он питает к императору Всея Руси". Франция заграбастала все прусские провинции, лежащие на левом берегу Эльбы, Россия — белостокский округ и Клайпеду. Гданьск был признан вольным городом, но с французским гарнизоном. Царю пришлось признать созданный Бонапарт Рейнский Союз и королевские титулы трех братьев Наполеона: Иеронима (в Вестфалии), Людовика (в Голландии) и Иосифа (в Неаполе), а так же присоединиться к антибританской континентальной блокаде, объявленной Наполеоном в 1806 году в Берлине. В секретном трактате очутились постановления, позволявшие Франции вмешиваться в северную Африку (Тунис и Алжир). Помимо того, если бы Пруссия не выплатила Парижу восемьдесят миллионов франков военной контрибуции в срок — Франция имела право занять всю ее территорию.
О свободной Польше речь шла в статье V, но, по требованию царя, без использования слов "Польша" и "поляки". Новое государство было названо Варшавским герцогством, что поляков разочаровало. Но весьма верно заметил Мариан Кукель, что Наполеон в этот раз не мог заходить слишком далеко, ведь он вел напряженную игру и, заботясь в ней об интересах Франции (в конце концов, он ведь был французом, а не поляком), в определенных вопросах должен был проявлять сдержанность. Он считал, что наименования не столь важны, чем реалии. В статье V тильзитского трактата "форму пожертвовали в пользу содержанию"[60]. Свой дебютный роман я завершил диалогом двух братьев — главных героев книги:
— Да Господи Боже, парень! Что же означают названия, что бы ты предпочел? Свободное и независимое герцогство, которое у нас имеется, или же Польшу, называемую Польшей только лишь с кажущейся свободой?
Молчание, тяжелое и хмурое, впилось между ними, пока через долгое время Каршницкий выдавил из себя:
— Герцогство, герцогство, Доминик"[61].
