Волков закончил читать, сложил очки и убрал их в карман, затем медленно обвел взглядом зал и, встав по стойке смирно, неожиданно красивым баритоном запел:
Уже при первых строках гимна зал встал и подхватил. В общем-то незамысловатый и с точки зрения текста, и с точки зрения мелодии русский гимн (всего-то один куплет, повторявшийся трижды), подхваченный несколькими сотнями мужчин, производил сильное впечатление.
Николай посмотрел на стоявшего рядом с ним Деллинсгаузена. Барон пел вместе со всеми, и по его щекам текли слезы. Костя Попов не пел, он плакал, уткнувшись лицом в край занавеса.
Гимн закончился, и великая княжна, нет, уже императрица, подняла руку, и зал послушно стих, как по мановению волшебной палочки.
– Я хочу обратиться к вам со словами, произнесенными много веков назад в другой стране другой девушкой, так же, как я, пожелавшей положить свою жизнь на алтарь служения Отечеству. – Она шагнула к рампе и, подняв руку, крикнула: – С нами Бог и Пресвятая Дева Мария! Все, кто верит в меня, за мной!
Николай оторопел. Он когда-то рассказал Маше про фильм «Жанна д’Арк», видя в его героине некоторые параллели с ней, но не ожидал, что она запомнит эту фразу из фильма. Неизвестно, говорила ли ее настоящая Жанна, но сейчас, судя по реакции зала, она пришлась как нельзя к месту.
Зал взорвался, кто-то кричал «ура!», кто-то что-то еще. Все крики сливались в какой-то грозный рев. Люди повскакивали со своих мест и устремились к сцене. Прижатый к рампе бородатый есаул кричал:
– Матушка! Государыня! Веди нас! Умрем за тебя!
Откуда-то появилось кресло, на которое усадили молодую императрицу. Николай рванулся вперед, но толпа оттеснила его. Он немного успокоился, когда увидел рядом с креслом, которое несли офицеры, людей из Машиной охраны.
Кресло вынесли на балкон. Маша встала, а Волков опять прочитал манифест. Когда он закончил читать, она опять крикнула в толпу свой призыв. И в этот момент произошло то, о чем потом будут еще долго говорить друг другу люди по всей России. Хмурые низкие облака, затягивавшие омское небо весь этот день, внезапно разверзлись, и на несколько секунд выглянуло солнце. Его низкие закатные лучи осветили и центр города, и огромную толпу, и здание театра, и девушку в черном платье, стоявшую на его балконе. Солнечный свет, отразившись от стекол театрального здания, зайчиком заиграл в ее волосах. Но люди внизу увидели то, что хотели увидеть, то, во что верили, – нимб. Толпа рухнула на колени: «Святая!» Люди осеняли себя крестным знамением. Встали на колени и священнослужители во главе с архиепископом.
Из театра рекой выливались офицеры, неся на руках над собой кресло с императрицей. Сразу за ней двинулись священнослужители, за ними, колыхаясь, вся толпа. Массовая восторженная эйфория охватила людей: одни плакали, смеялись, другие что-то кричали. Можно было разобрать возгласы «Слава Государыне!», «Матушка, заступница, прости нас!», «Ура царице!» и многое другое в том же духе.
Николай ошалело смотрел вслед уходившей по Любинской толпе. Выйдя из ступора, бросился искать Волкова. Он нашел войскового старшину у правых кулис. Взрослый мужчина, боевой офицер, кавалер ордена Святого Георгия и Георгиевского оружия стоял, уткнувшись лицом в ткань кулис, и плакал навзрыд. Николай кашлянул, пытаясь привлечь к себе внимание. Волков обернулся, увидел его, а затем шагнул к нему и обнял.
– Николай! Вы даже не представляете, что вы сделали для всех нас, для России!
– Вячеслав Иванович, надо спасать государыню!
Взгляд Волкова стал осмысленным.
– Что случилось?
– Пока ничего, но может! Она же в одном платье, застудится. Что делать будем?
– Черт! – Волков на ходу вытирал глаза. – Куда ее понесли?
– Вниз по Любинской, похоже, к Железному мосту.
