Николай сел ей в изголовье и положил Машину голову себе на колени. Только после этого великая княжна заснула и спала хорошо и спокойно, чего нельзя было сказать о Николае. Промучившись так три ночи, он нашел доску пошире и нарастил лавку. Теперь они могли спать вдвоем. Было тесновато, конечно, но терпимо. Главное, Маша спала спокойно.
В начале сентября их навестила мать. Она вошла в избушку и поклонилась княжне в пояс со словами:
– Здравствуй, царевна-красавица!
Маша вскочила.
– Пелагея Кузьминична! Не смейте, слышите, не смейте! Вы мне как мать, вы меня выходили, не смейте кланяться!
Она обняла женщину и расцеловала ее.
– Как скажешь, милая, как скажешь, – вздохнула Пелагея. – Давай осмотрю тебя.
Через полчаса она позвала Николая в избушку.
– Присядь, сынок. Значица так, с царевной все ладом, хоть щас под венец.
Маша густо покраснела, а Катюха, не удержавшись, прыснула. Мать молча посмотрела сыну в глаза и тяжело вздохнула.
– Гости были на деревне давеча. Ахвицера. Поручик наш, Шереметьевский, и еще один постарше.
– Чего хотели? – спросил Николай, отводя глаза от материного взгляда. – Опять вещи искали?
Он не сказал чьи, полагая, что это и так понятно.
– Тебя они искали, – ответила мать. – Поручик по секрету баял, что бумага есть, где все пособники большаков прописаны, и ты тама есть. Потому велено тебя имать – и в острог.
– За что? – вскинулась Маша.
– За то, царевна-красавица, что царя, батюшку твово, охранял, царствие ему небесное. Вся охрана у них прописана, и всех велено имать. Ахвицера шибко злы на большаков за царя, лютуют.
– Что же делать? – растерянно спросила Маша.
Николай молчал.
– Сидеть вам здеся надо. Может, утихнет все. Тебе-то, царевна-красавица, ниче не сделат, а Кольша у меня один.
– У меня тоже, – прошептала Маша, подняв на нее глаза.
Пелагея Кузьминична сняла с Маши мерки, пояснив, что Катюхины вещи ей не подойдут, и шмутки (так она сказала) надо будет поискать по деревне или пошить новые. Катюхе она велела остаться, проворчав при этом, что без нее энти совсем с ума сойдут со своей любовью.
Потянулись сентябрьские дни, поначалу довольно теплые, что позволяло влюбленным проводить время на берегу Шитовского Истока. Предаваться любовным утехам, как это как-то назвал Николай, вызвав приступ ужаса и осуждения таким определением у Маши, в избушке было уже нельзя из-за присутствия Катюхи. Сестра, кстати, как-то утром ошарашила его вопросом:
– Кольша, а Маша, часом, не в тяжести?
Николай растерялся. Это обстоятельство он как-то упустил из виду. Беременность Маши была бы сейчас совсем некстати. Больше того, она разрушала всё, все его замыслы.
Увидев, как побледнел брат, Катюха хихикнула:
– Что, братик, спужалси? Как кувыркаться каждый день, так то да, а как покумекать, че с того с девкой станется, то вам, мужикам, недосуг? Ты ж первый у нее, Кольша! – Сестра легонько постучала брата по лбу согнутым пальцем. – Она ж как пьяная от любви-то, глаза шальные, ниче не сображат.
– Так есть че? – спросил Николай.
– Нет, – буркнула Катюха, – она вона с утра клюкву пошла давить.
Николай, не понимая, уставился на сестру, а потом сообразил, что у Маши начались месячные.
Озадаченный, он решил сразу поговорить на эту тему с Машей, но не учел женской физиологии. Маша внезапно разозлилась, и они поссорились – едва ли не первый раз за все время.
Надменно поджав губы, Маша поинтересовалась:
– Ты вообще не хочешь иметь детей или не хочешь их от меня?
Николай опешил – вскинув голову, буравя его своими синими глазами, в простом крестьянском сарафане и лаптях перед ним стояла великая княжна! Его попытка объяснить ей, что дело не в этом, не имела успеха и только вызвала новый поток обвинений бог знает в чем. Впрочем, когда Маша спустя пару часов из-за какого-то пустяка поссорилась и с Катюхой, он успокоился, поняв, что внезапная сварливость – это следствие ее состояния. Плюнув, он взял винтовку и ушел в тайгу.
К этой теме вернулись спустя несколько дней, когда к Маше вернулся ее прежний характер. Выяснилось, что о взаимосвязи цикла месячных и способности женщины забеременеть она не подозревала, просто считая этот период чем-то вроде Божьей кары за греховную женскую суть. Николай еще раз поразился принципам воспитания девочек в царской семье. Услышав же от смущенной и покрасневшей Маши, что дни месячных она, ее сестры и мать называли «визитом от мадам Беккер», едва не рассмеялся.
Щекоча усами, он прошептал ей на ушко:
– А кто такая мадам Беккер?
– А я не знаю, – захихикала Маша.
Она начала помогать Катюхе на кухне, несмотря на все ее протесты.
– Я тоже кое-что умею, – с вызовом сказала она.
И, что удивительно, – действительно кое-что умела.
– Научилась в Тобольске, а особенно уже здесь, в Екатеринбурге, – пояснила она.
Николай понимал, что она делает это специально для него, как бы пытаясь доказать, что вполне может быть женой простого человека.
Как-то раз вечером, когда Маша с видимым удовольствием поставила на стол пирог с грибами, выпеченный под руководством Кати, он спросил:
– А ты потом жалеть не будешь?
– О чем? – не поняла Маша.
