— Ну вот, опять, — сказал Квинт. — Даже свадьбы ты умудрился избежать… Клянусь, этот парень постиг тайну беспечной жизни. Почему бы тебе не взять на себя часть забот о стране, как это делаем все мы?
— Все, хватит, — произнес Цицерон, поднимаясь. — Мы, пожалуй, пойдем, Аттик, прежде чем кое-кто не сказал слов, о которых завтра будет жалеть. Квинт? — Он протянул руку брату, который скривился и отвернулся от него. — Квинт! — повторил он со злостью и еще раз протянул руку.
Тот нехотя повернулся и поднял на него взгляд, в котором я увидел столько ненависти, что от страха у меня перехватило дыхание. Однако в следующий миг он отбросил салфетку и встал. Его качнуло, и он чуть не упал на стол, но я схватил его за руку и поддержал. Шатаясь, Квинт вышел из библиотеки, а мы последовали за ним.
Ранее Цицерон вызвал для нас носилки, но теперь настоял, чтобы ими воспользовался Квинт. «Отправляйся домой, брат, а мы прогуляемся». Мы помогли Квинту усесться в носилки, и Цицерон велел отнести его в наш старый дом на Эсквилинском холме, рядом с храмом Теллуса, в который Квинт переехал после того, как Цицерон обзавелся новым жилищем. Квинт заснул еще перед тем, как носилки тронулись. Пока мы провожали его глазами, я подумал, что нелегко быть младшим братом великого человека. Ведь жизнь Квинта — положение в обществе, домашние дела и даже семейные — целиком зависела от намерений его блестящего, честолюбивого брата, который умел добиваться своего.
— Он не имел в виду ничего плохого, — сказал Цицерон Аттику. — Просто очень волнуется за будущее. Как только сенат назовет провинции на этот год и Квинт узнает, куда поедет, он успокоится.
— Ты совершенно прав. Но боюсь, в кое-что из сказанного он действительно верит. Надеюсь, что он выражал не твои мысли.
— Мой дорогой друг, я очень хорошо знаю, что за нашу дружбу ты заплатил больше, чем заработал на ней. Просто мы с тобой выбрали разные дороги. Я боролся за публичное признание, а ты — за свою независимость, и лишь боги знают, кто из нас окажется прав. Но ты всегда будешь самым важным, что есть у меня в жизни. С этим мы разобрались?
— Да.
— И ты зайдешь ко мне перед отъездом, а потом будешь мне часто писать?
— Обещаю.
С этими словами Цицерон поцеловал его в щеку, и два друга расстались: Аттик вернулся в свой прекрасный дом, к книгам и сокровищам, а бывший консул направился вниз по холму, сопровождаемый телохранителями. Если рассуждать о том, что такое приятная жизнь и как ее вести, — в моем случае это чисто умозрительные соображения, — я выбираю то же, что и Аттик. Тогда мне казалось — и с годами я все больше убеждаюсь в правильности своего предположения, — что лишь сумасшедший станет бороться за власть, когда есть возможность сидеть на солнышке и читать книги. Кроме того, я хорошо знаю, что, даже если бы я родился свободным, у меня никогда не было бы всепоглощающей жажды власти и честолюбия, без которых не создаются и не разрушаются города.
Так вышло, что по дороге домой мы прошли мимо всех мест, связанных с триумфами Цицерона, и все равно он был очень молчалив — вспоминал разговор с Аттиком. Мы прошли мимо запертого, пустынного здания сената, где он произнес столько памятных речей; мимо изогнутых, украшенных статуями героев ростр, с которых он обращался к тысячам римлян; наконец, мимо храма Кастора, где он впервые выступил с обвинительной речью по делу Верреса, с которой и начался его великолепный путь наверх.
Большие общественные здания и памятники, такие величественные и молчаливые, казались мне в ту ночь сотканными из воздуха. В отдалении слышались какие-то голоса, поблизости от нас — шуршание, но это оказались всего лишь крысы, рывшиеся в горах мусора. Мы вышли с форума, и перед нами раскинулись мириады огней на Палатинском холме, которые повторяли его очертания: желтоватые отблески фонарей и факелов на террасах, темно-розовое пламя свечей и ламп в окнах, между деревьев. Внезапно Цицерон остановился.
— Разве это не наш дом? — спросил он, указывая на длинный ряд огней. Я проследил за его рукой и согласился: да, наверное, наш.
— Очень странно, — сказал он. — Большинство окон освещены. Такое впечатление, что Теренция вернулась.
Мы стали быстро взбираться по склону холма.
— Если Теренция покинула церемонию так рано, — задыхаясь, сказал Цицерон, — это произошло не по ее воле. Что-то случилось.
Он почти бегом промчался по улице и забарабанил в дверь. Внутри, в атриуме, мы обнаружили Теренцию, стоявшую среди служанок, которые при виде Цицерона затарахтели, как стая сорок. На госпоже опять был плащ, туго завязанный под горлом и скрывавший священные одежды.
— Теренция, — потребовал Цицерон ответа, бросаясь к ней, — что случилось? С тобой все в порядке?
— Со мной — да, — ответила она голосом, дрожащим от ярости. — А вот Рим тяжело болен.
