Понятно, что, если бы эта сделка не была заключена, Суллу приговорили бы, как и всех остальных, — говорили даже, что он уже перевел большую часть своих богатств за границу. Поэтому, когда в первый день суда Цицерон появился и расположился на скамье, предназначенной для защиты, Торкват — старый союзник Цицерона — едва сдержал ярость и разочарование. В заключительной речи он обрушился на Цицерона, назвав его тираном, обвинив в том, что он взял на себя обязанности и судьи, и присяжных, и в том, что он третий чужеземный царь Рима, после Тарквиния и Нумы Помпилия. Это было больно слышать; хуже того, кое-кто из присутствовавших на форуме стал рукоплескать Торквату. Даже Цицерон, надевший на себя панцирь самоуважения, не остался нечувствительным к народному мнению, выраженному таким образом. Когда пришло его время выступать, он произнес что-то вроде извинения:
— Соглашусь, что мои достижения и заслуги, возможно, сделали меня высокомерным гордецом. Но я могу сказать только одно: буду считать себя полностью вознагражденным за все то, что я сделал для этого города и его жителей, если услуги, оказанные всему человечеству, не повлекут для меня никакой опасности. На форуме полно людей, которые больше не угрожают вам, но продолжают угрожать мне.
Речь, как всегда, удалась, и Суллу оправдали. Уже тогда Цицерону надо было обратить внимание на первые признаки надвигавшейся бури. Однако в то время все его мысли были заняты поиском денег для покупки дома, поэтому он быстро забыл об этом случае. До требуемой суммы не хватало полутора миллионов сестерциев, и он обратился к ростовщикам. Те потребовали обеспечения, и ему пришлось рассказать, по крайней мере двоим из них, — на условиях полной тайны — о договоренностях с Гибридой и ожидаемой части доходов от Македонии. Этого оказалось достаточно, чтобы закрыть сделку, и к концу года мы переехали на Палатинский холм.
Дом был так же великолепен внутри, как и снаружи. Столовую украшал деревянный потолок с позолоченными стропилами. В зале стояли покрытые золотом статуи юношей, в вытянутые руки которых вставлялись факелы. Цицерон сменил убогую, заваленную свитками комнату для занятий, в которой мы провели столько незабываемых часов, на роскошную библиотеку. Я тоже получил комнату побольше — она помещалась в подвале, но была сухой, с небольшим решетчатым окном, через которое проникали ароматы сада; по утрам слышалось пение птиц. Конечно, я предпочел бы свободу и собственное жилье, но Цицерон об этом не заикался, а просить самому мне мешали застенчивость и, как ни странно, гордость.
Разложив свой скудный скарб и найдя, куда спрятать накопления, я присоединился к Цицерону, и мы отправились осматривать поместье. Тропа, обозначенная колоннами, привела нас мимо дачного домика и открытой беседки в розарий. Те несколько цветков, которые еще держались на кустах, были поникшими и увядшими; когда Цицерон дотронулся до них, они осыпались. Мне казалось, что за нами следит весь город: я чувствовал себя неуютно, но такова была плата за открывавшийся вид, действительно великолепный. Чуть ниже храма Кастора были хорошо видны ростры, а еще ниже — здание сената. Если же поглядеть в другую сторону, просматривалась усадьба верховного понтифика, где обитал Цезарь.
— Наконец-то я достиг этого, — сказал Цицерон, глядя вниз с легкой улыбкой. — Мой дом лучше, чем его.
Церемония восхваления Благой Богини, как всегда, приходилась на четвертый день декабря. Это было ровно через год после задержания заговорщиков и через неделю после переезда в новый дом. У Цицерона не было заседаний в суде, а вопросы, разбиравшиеся в тот день сенатом, мало занимали его. Он сказал мне, что в город мы не пойдем, а займемся его воспоминаниями.
Хозяин решил сочинить два собственных жизнеописания: одно на латинском языке, для общего пользования, а другое, отличавшееся от него, — на греческом, для более узкого круга читателей. Он также пытался убедить кого-нибудь из римских поэтов создать на основе его этого эпическую поэму. Первый, кому он это предложил, — Архий, который сделал нечто подобное для Лукулла, — отказался: мол, он уже слишком стар и боится, что ему не хватит времени, дабы по достоинству отобразить столь великие деяния. Второй поэт, которого выбрал Цицерон, модный в то время Фиилл, скромно заметил, что не считает свой талант достаточным для выполнения столь непомерной задачи.
— Поэты, — ворчал Цицерон. — Не знаю, что с ними происходит. История моего консульства — это золотая находка для любого, обладающего хоть каплей воображения. Все идет к тому, что мне придется самому заняться поэмой.
Эти слова вселили в мое сердце ужас.
— А нужно ли это? — спросил я.
— Что ты имеешь в виду?
Я почувствовал, как покрываюсь потом.
— Но ведь даже Ахиллу потребовался Гомер. История Ахилла не получила бы такого, я бы сказал, эпического звучания, если бы он рассказал ее сам, от своего имени.
