После того как Аттик покинул город, неприятности, казалось, навалились на Цицерона со всех сторон. Он, как и я, очень беспокоился о Сосифее, своем младшем письмоводителе, здоровье которого сильно ухудшилось. Я сам учил этого юношу латинской грамматике, греческому языку и скорописи. Все очень любили его. Благодаря мелодичному голосу он стал чтецом Цицерона. Сосифею было лет двадцать шесть, и он спал в подвале, в каморке рядом с моей комнатой. У него начался кашель, затем лихорадка, и Цицерон послал к нему своего личного врача. Кровопускание не помогло, пиявки тоже. На Цицерона все это произвело очень сильное впечатление; хозяин почти каждый день присаживался на лежанку больного и держал у него на лбу холодную примочку. Я проводил с Сосифеем каждую ночь в течение недели, прислушиваясь к его горячечному бреду, пытаясь успокоить его и заставить выпить немного воды.
Как часто бывает во время лихорадки, последнему приступу предшествовало затишье. Я хорошо помню, как это произошло с Сосифеем. Было далеко за полночь. Я лежал на соломенном матрасе рядом с его лежанкой, укрывшись от холода одеялом и овечьей шкурой. Больной вдруг совсем затих, и в этой тишине и тусклом желтом свете я тоже задремал. Но что-то меня разбудило, и когда я повернулся к нему, то увидел, что Сосифей сидит на лежанке, уставившись на меня с выражением ужаса на лице.
— Письма, — сказал он.
Он всегда так волновался о своей работе, что я чуть не расплакался.
— С письмами все в порядке, — ответил я. — Все хорошо. Спи.
— Я скопировал письма.
— Конечно-конечно. Ты скопировал письма. А теперь спи.
Я попытался уложить его, но больной стал вырываться из моих рук. К этому времени он совершенно исхудал и был хрупок, как ласточка. И все-таки Сосифей не хотел ложиться. Он собирался сказать мне что-то важное.
— Красс об этом знает.
— Конечно, Красс об этом знает, — сказал я успокаивающе. И вдруг что-то толкнуло меня. — О чем знает Красс?
— О письмах.
— Каких письмах? — (Сосифей не отвечал.) — Ты имеешь в виду письма без подписи? Те, в которых говорилось о возможных погромах в Риме? Ты их скопировал?
Он кивнул.
— А откуда Красс знает о них? — прошептал я.
— Я сказал ему. — его исхудавшая рука вцепилась в мою кисть. — Не сердись на меня.
— Я не сержусь, — ответил я, вытирая пот с его лба. — Он, должно быть, запугал тебя.
— Он сказал, что все уже знает.
— Хочешь сказать, он обманул тебя?
— Мне так жаль…
Он замолчал, а затем издал жуткий стон, слишком громкий для такого тщедушного тела, — по нему прошла судорога. Его веки опустились, глаза широко распахнулись в последний раз, и он устремил на меня взгляд, который я не забуду до конца жизни: в нем мне открылась бездна, — после чего откинулся на мои руки и потерял сознание. Я был в ужасе от увиденного; это было все равно что посмотреться в самое черное зеркало — ничего не различить, кроме бесконечности. И в тот миг я понял, что умру так же, как и Сосифей, — бездетным и не оставившим после себя никакого следа. После той ночи я удвоил свои усилия по написанию этих заметок — для того, чтобы моя жизнь имела хоть этот крохотный смысл.
Сосифей промучился еще около суток и умер в последний день старого года. Я сразу же доложил об этом Цицерону.
— Бедняга, — вздохнул консул. — Его смерть расстроила меня больше, чем должна была бы опечалить смерть раба. Проследи за тем, чтобы все присутствующие на похоронах поняли, как он был мне дорог. — Цицерон отвернулся к книге, которую читал, но, заметив, что я все еще в комнате, спросил: — Что еще?
Передо мной стоял трудный выбор. Нутром я понимал, что Сосифей выдал мне свою величайшую тайну, но я не был уверен, что все сказанное было правдой, а не игрой больного воображения. Я разрывался между ответственностью перед умершим и обязательствами перед живыми. Сохранить в тайне исповедь друга или предупредить Цицерона? В конце концов я выбрал последнее.
— Думаю, тебе надо кое-что знать, — сказал я и, достав свою табличку, зачитал хозяину последние слова Сосифея, которые тщательно записал.
Сжав подбородок рукой, Цицерон изучающе смотрел на меня. Когда я закончил, он сказал:
— Я знал, что надо было попросить тебя скопировать эти письма.
До той минуты я все еще не верил в услышанное и постарался скрыть свое потрясение.
— И почему же ты этого не сделал?
— Ты чувствуешь себя оскорбленным? — Хозяин бросил на меня еще один оценивающий взгляд.
— В некоторой степени.
— Не надо. Это просто подчеркивает твою честность. Иногда ты слишком щепетилен для грязных дел, Тирон, и мне было бы трудно провернуть это под твоим осуждающим взглядом. Выходит, мне удалось обвести тебя вокруг пальца?
Казалось, сенатор очень гордился собой.
— Да, — ответил я, — именно так.
И это было правдой. Когда я вспоминаю удивленный взгляд хозяина в ночь, когда Красс, Сципион и Марцелл привезли письма, то не могу не восхищаться его актерскими способностями.
