— Жаль, что пришлось тебя обмануть. Однако, как оказалось, Лысую Голову мне провести не удалось. По крайней мере, сейчас ему все известно. — Цицерон опять вздохнул. — Бедный Сосифей. Мне кажется, я точно знаю, когда Красс вытряс из него правду. Наверное, в тот день, когда я послал его забрать записи на этот дом.
— Надо было послать меня.
— Правильно, но тебя не было на месте, а никому больше я доверить все это не мог. Какой ужас бедняга, наверное, испытал, когда старый лис заставил его во всем признаться. Если бы он рассказал мне, что случилось, я бы успокоил его.
— А тебя не волнует то, что может сделать Красс?
— Зачем мне волноваться? Красс получил все, что хотел, кроме начальствования над войском, которое разбило Катилину; то, что он вообще об этом попросил, потрясло меня! А все остальное, особенно эти письма, которые Сосифей написал под мою диктовку и оставил у него на пороге, было для Красса даром богов. Он открестился от заговора и предоставил мне чистить конюшни, да еще и не допустил вмешательства Помпея. Надо признать, что Красс получил от этого гораздо больше, чем я. А пострадали в итоге только виновные.
— А если он решит обо всем рассказать?
— Я буду все отрицать — ведь свидетелей нет. Но Красс этого не сделает. Он совсем не хочет копаться в давно истлевшем грязном белье. — Хозяин вернулся к книге. — Иди и положи монету в рот нашего друга[71]. Будем надеяться, что по ту сторону вечной реки он найдет больше благородства, чем видел по эту.
Я сделал, как он приказал, и на следующий день тело Сосифея сожгли на Эсквилинском поле. Большинство домочадцев появились на похоронах, и я вовсю тратил деньги Цицерона на цветы, флейтистов и благовония. Похороны прошли ничуть не хуже любых других: можно было подумать, что мы прощаемся с вольноотпущенником или даже с горожанином. Обдумав все услышанное, я не стал осуждать нравственную сторону действий Цицерона и не обиделся на него за недостаток доверия. Однако я боялся, что Красс попытается отомстить, и, когда дым погребального костра смешался с низкими облаками, меня наполнили дурные предчувствия.
Помпей приблизился к городу в январские иды. Накануне его приезда Цицерон получил приглашение встретиться с императором в Общественном доме, служившем тогда для государственных приемов. Приглашение было составлено в уважительной форме, и причин отвергать его не было. Более того, отказ мог быть воспринят как оскорбление.
— Однако, — признался мне Цицерон, когда слуга одевал его следующим утром, — я чувствую себя как побежденный, вызванный, чтобы приветствовать победителя, а не как равный ему, приглашенный для обсуждения дел государственной важности.
Когда мы прибыли на Марсово поле, там уже собрались тысячи горожан, ожидавших прибытия своего героя, который, по слухам, находился всего в одной миле от города. Я увидел, что Цицерон несколько огорчен тем, что толпа стоит к нему спиной и не обращает на него никакого внимания, а когда мы вошли в Общественный дом, его достоинству был нанесен еще один удар. Он думал, что встретится с Помпеем один на один, а вместо этого обнаружил еще нескольких сенаторов с помощниками, включая новых консулов, Пупия Пизона и Валерия Мессалу, ожидавших аудиенции. Комната была мрачной и холодной, как во всех государственных зданиях, которыми редко пользуются. В ней стоял резкий запах сырости, но никто не подумал зажечь огонь. Цицерону пришлось ждать, сидя на жестком позолоченном стуле и ведя беседу с Пупием, немногословным помпеевским центурионом, которого он знал много лет и не любил.
Где-то через час шум за окном усилился, и я понял, что Помпей появился перед толпой. Вскоре гомон стал таким, что сенаторам пришлось прекратить разговоры и сидеть молча, как незнакомцам, оказавшимся вместе случайно, в поисках укрытия от дождя. Было слышно, как снаружи бегают люди и раздаются приветственные крики. Прозвучала труба. Наконец приемную заполнил звук шагов, и какой-то мужчина произнес:
— Что же, император, ты не можешь пожаловаться на то, что народ Рима тебя не любит.
Помпей ответил своим звучным голосом:
— Да, все прошло неплохо. Совсем неплохо.
Цицерон встал вместе с другими сенаторами, и через мгновение в комнату вошел великий полководец в парадном одеянии: пурпурная накидка и блестящий бронзовый нагрудник с выгравированным солнцем. Он отдал свой шлем с перьями помощнику, а его центурионы и ликторы заполнили всю комнату. Волосы Помпея были очень густыми, и он провел по ним мясистыми пальцами, придав им знакомый вид волны, изогнувшейся над его широким, загорелым лицом. Военачальник не сильно изменился за прошедшие шесть лет, только стал — если это было возможно — еще более впечатляющим внешне. Его тело было громадным. Император поздоровался с консулами и сенаторами, обменявшись с каждым несколькими словами, пока Цицерон, чувствуя себя неловко, наблюдал за всем этим. Наконец он подошел к моему хозяину.
