— Ты поддерживаешь предложение сената о том, что Клавдий должен предстать перед судом?
— Поддерживаю.
— Ты согласен с тем, что его должны судить сенаторы, отобранные городским претором?
— Согласен.
— Даже если городской претор сам войдет в состав суда?
— Думаю, да, если так решил сенат.
— А где же здесь справедливость?
Помпей посмотрел на Фуфия как на надоедливое насекомое, которое никак от него не отвяжется.
— Я с величайшим уважением отношусь к сенату, наделенному высокими полномочиями, — ответил он и начал излагать основы государственного строя Римской республики так, словно перед ним был четырнадцатилетний школьник.
Стоя вместе с хозяином перед громадным троном Помпея, я чувствовал, что толпа за нами постепенно теряет интерес к его бубнению. Люди принялись разговаривать и переходить с места на место. Продавцы колбас и сладостей на краю толпы начали бойкую торговлю. Даже в лучшие времена Помпей был скучным оратором, а сейчас, когда он стоял на помосте, ему, видимо, казалось, что он пребывает в страшном сне. Все эти мечты о триумфальном возвращении домой, которые он лелеял ночами, лежа под сверкающими звездами Аравии, были напрасны? Сенат и народ обсуждают не его победы, а какого-то шалопая в женских одеждах!
Когда наконец собрание закончилось, Цицерон провел Помпея через Фламиниев цирк к храму Беллоны, где собрались сенаторы, чтобы поприветствовать его. Императора встретили уважительными рукоплесканиями, он уселся на передней скамье вместе с Цицероном и стал ждать, когда же начнутся восхваления. Вместо этого полководца опять стали пытать по поводу того, что он думает об осквернении. Помпей повторил то, что произнес перед толпой, и я заметил, как, возвращаясь на свое место, он что-то раздраженно сказал Цицерону (впоследствии хозяин передал мне в точности слова императора: «Надеюсь, теперь мы сможем поговорить о чем-нибудь еще»). Все это время я внимательно наблюдал за Крассом, который сидел на самом краешке скамьи, готовый вскочить при первой же возможности. Что-то в его желании выступить и в коварном выражении лица насторожило меня.
— Как прекрасно, граждане, — начал Красс, когда наконец получил слово, — что под этой священной крышей присутствует тот, кто расширил пределы нашей империи, а рядом с ним сидит тот, кто спас нашу республику! Да будут благословенны боги, которые позволили этому свершиться. Я знаю, что Помпей со своим войском был готов в случае надобности прийти на помощь отечеству, — но, хвала небесам, ему не пришлось этого делать благодаря мудрости и дальновидности тогдашнего консула. Думаю, что не отберу славу у Помпея, если скажу, что я не был бы ни сенатором, ни гражданином без Цицерона: ему я благодарен за свою свободу и саму жизнь. Когда я смотрю на свою жену, своих детей, свой родной город, я вижу дары, которые принес мне Цицерон…
Были времена, когда Цицерон учуял бы эту простейшую ловушку за целую милю. Однако я боюсь, что во всех людях, удовлетворивших свои самые честолюбивые желания, граница между достоинством и тщеславием, действительностью и мечтами, славой и саморазрушением почти стирается. Вместо того чтобы скромно сидеть на месте и спокойно выслушивать дифирамбы, Цицерон встал и произнес длинную речь, соглашаясь с каждым словом Красса, а Помпей рядом с ним медленно закипал от зависти и негодования. Сидя у двери и наблюдая за всем этим, я хотел выбежать вперед и крикнуть хозяину, чтобы он остановился, особенно когда Красс встал и спросил его, как Отца Отечества, не считает ли он Клавдия вторым Катилиной.
— Ну конечно, — ответил тот, не в силах упустить возможность еще раз вернуться к дням своего триумфа в присутствии Помпея. — Ведь те же самые распутники, которые поддерживали Катилину, собрались теперь вокруг Клавдия, действуя точно таким же образом. Только единство, граждане, даст нам надежду на спасение, как и в те роковые дни. Единство сената и всадников, всех сословий по всей Италии. Пока мы будем помнить о великом согласии, царившем тогда под моим руководством, нам нет нужды бояться, ведь дух единства, который избавил нас от Сергия Катилины, избавит нас и от этого ублюдка.
Сенаторы стали рукоплескать, и Цицерон вернулся на свое место, весь светясь от сознания хорошо проделанной работы, а между тем весть о том, что он сказал, немедленно распространилась по Риму и достигла ушей Клавдия. После заседания, когда Цицерон со своей свитой возвращался домой, Клавдий, окруженный приспешниками, поджидал его на форуме. Они преградили нам дорогу, и я был уверен, что сейчас полетят головы, но Цицерон был спокоен. Он остановил процессию.
— Не поддавайтесь на подстрекательство! — крикнул хозяин. — Не позволяйте им начать ссору. — А затем, повернувшись к Клавдию, сказал: — Тебе надо было послушаться моего совета и отправиться в изгнание. Дорога, по которой ты решил пойти, ведет в одно-единственное место.
— И куда же? — издевательски улыбнулся Клавдий.
— Вон туда, — ответил Цицерон, показывая на Карцер, — на конец веревки.
