В тот день, поздно вечером, кто-то постучался к нам в дверь, и я был уверен, что это Клавдий. Несмотря на отказ от дома наутро после происшествия на празднике Благой Богини, молодой человек постоянно приходил к нам, надеясь на встречу с хозяином. Однако у меня было строжайшее указание не принимать его, поэтому, несмотря на все уловки, он не смог проникнуть дальше атриума. Теперь же, пересекая атриум, я приготовился к еще одной неприятной сцене. Но, к своему удивлению, открыв дверь, я увидел на пороге Клавдию. Обычно она передвигалась по городу в окружении целого табуна служанок, однако сейчас была совершенно одна. Клавдия холодно спросила, на месте ли мой хозяин, и я пообещал проверить. Я пригласил ее в зал, предложил подождать и чуть ли не бегом бросился в библиотеку, где работал Цицерон. Когда я доложил, кто прибыл к нему, хозяин отложил ручку и задумался на несколько мгновений.
— Теренция уже поднялась к себе?
— Полагаю, да.
— Тогда пригласи нашу гостью. — Я был потрясен, что он идет на такой риск, и, видимо, хозяин сам понимал всю опасность положения. Перед тем как я вышел, он сказал: — Не оставляй нас наедине ни на минуту.
Я привел женщину. Перешагнув порог библиотеки, она сразу прошла туда, где стоял Цицерон, и быстро опустилась перед ним на колени.
— Я пришла молить о помощи, — сказала она, склонив голову. — Мой мальчик сходит с ума от страха и угрызений совести, однако он слишком горд, чтобы опять обратиться к тебе, поэтому я пришла одна. — Она взяла полу его тоги и поцеловала ее. — Мой дорогой друг, отпрыску рода Клавдиев не так легко встать на колени, но я умоляю тебя о помощи.
— Встань с колен, Клавдия, — ответил Цицерон, тревожно поглядывая на дверь. — Кто-нибудь может нас увидеть, и завтра об этом узнает весь Рим… Я не буду с тобой разговаривать, пока ты не встанешь, — сказал он уже мягче, увидев, что она никак не откликнулась на его слова. Женщина поднялась, но осталась стоять с опущенной головой. — А теперь слушай меня внимательно. Я скажу это только один раз, а потом ты уйдешь. Ты ведь хочешь, чтобы я помог твоему брату? — (Клавдия кивнула.) — Передай ему, что он должен точно исполнить все, что я скажу. Написать письма с извинениями каждой женщине, которую оскорбил, подчеркнуть, что находился в припадке безумия и недостоин дышать с ними одним воздухом, ну и так далее, — и пусть не боится переусердствовать. Затем он должен отказаться от квесторства. Покинуть Рим. Отправиться в изгнание. Не появляться в городе несколько лет. Когда все немного успокоится, он вернется и начнет все сначала. Это лучший совет из тех, что я могу дать. А теперь прощай.
Он хотел отвернуться от нее, но Клавдия схватила его за руку:
— Он умрет, если оставит Рим.
— Нет, он умрет, если останется в Риме. Суд неизбежен, и его обязательно признают виновным. Лукулл об этом позаботится. Но Лукулл стар и ленив, а твой брат молод и полон сил. Сейчас время — его лучший союзник. Передай то, что я сказал. Скажи, что я желаю ему только хорошего. И пусть уезжает завтра же.
— Если он останется в Риме, лично ты будешь преследовать его?
— Постараюсь держаться от этого как можно дальше.
— А если состоится суд, — продолжила она, все еще держа хозяина за руку, — ты будешь защищать его?
— Нет, это совершенно исключено.
— Почему?
— Почему? — Цицерон недоверчиво рассмеялся. — Да по любой из тысячи возможных причин.
— Потому что ты веришь в его виновность?
— Моя дорогая Клавдия, весь мир знает, что он виноват.
— Но ты ведь защищал Публия Суллу, а весь мир тоже знал, что он виноват.
— Сейчас все совсем по-другому.
— Почему?
— Например, из-за моей жены, — мягко сказал Цицерон, вновь бросив взгляд на дверь. — Моя жена была там и видела все от начала и до конца.
— Ты хочешь сказать, что жена разведется с тобой, если ты будешь защищать моего брата?
— Да. Думаю, да.
— Тогда возьми себе другую жену, — сказала Клавдия, отступив, но все еще не спуская глаз с Цицерона.
Она быстро развязала накидку, и та соскользнула с ее плеч. Под накидкой ничего не было. Темный бархат натертой маслом кожи блестел в пламени свечей. Я стоял прямо за ней. Она знала, что я смотрю на нее, однако беспокоилась обо мне не больше, чем о столе или стуле. Воздух сгустился. Сейчас, думая о том вечере, я вспоминаю заседание сената, сумятицу после спора о заговорщиках, когда одного слова или жеста Цицерона было достаточно, чтобы Цезарь умер, после чего мир — наш с вами мир — был бы совсем другим. В тот вечер все было так же. После долгого молчания хозяин едва заметно покачал головой, нагнулся и подал Клавдии накидку.
— Надень ее, — тихо сказал он.
Казалось, женщина его не услышала. Вместо этого она положила руки на бедра.
— Эта старая богобоязненная кляча тебе и вправду дороже меня?
— Да. — Казалось, хозяин сам удивлен своему ответу. — Если хорошенько подумать, то да.
— Какой же ты глупец, Цицерон! — произнесла Клавдия, поворачиваясь, чтобы он мог водрузить накидку ей на плечи. Движение было небрежным, будто она уходила домой со званого обеда.
