— И теперь я должен все это исправлять?
Цицерон в отчаянии взмахнул руками.
Теренция качала Марка на коленях. Неожиданно она поставила его на землю, велела идти в дом и, повернувшись к мужу, сказала:
— Пусть тебе это не нравится, но ты должен это сделать — если не для республики, то для себя самого.
— Я уже сказал. Я не хочу в это вмешиваться.
— Но никто не выиграет больше тебя, если Клавдий отправится в изгнание. Он стал твоим главным врагом.
— Да, стал! Вот именно! И кто в этом виноват?
— Ты! Ведь ты с самого начала поощрял его восхождение наверх.
Так они пререкались несколько минут; сенаторы с недоумением наблюдали за всем этим. По Риму давно уже ходили слухи, что Теренция совсем не скромная, безмолвная жена, и эту сцену должны были, конечно, широко обсуждать. Но хотя Цицерон и злился на нее за то, что она спорила с ним в присутствии посторонних, я знал, что в конце концов он согласится с супругой. Цицерон злился, так как понимал, что у него нет выбора: он попал в ловушку.
— Очень хорошо, — сказал он наконец. — Как всегда, я выполню свой долг перед Римом, хотя и за счет моей собственной безопасности. Но мне, наверное, пора к этому привыкнуть. Встретимся утром, граждане.
Хозяин взмахом руки отпустил их. После того как они ушли, он сидел, размышляя. Наконец спросил:
— Хотя бы ты понимаешь, что это ловушка?
— Ловушка для кого? — спросил я.
— Для меня, конечно. — Он повернулся к Теренции. — Только представь себе: во всей Италии нашелся только один человек, который может разрушить алиби Клавдия, и этого человека зовут Цицерон. Думаешь, это случайное совпадение?
Теренция не отвечала; мне это тоже не приходило в голову, пока Цицерон не объяснил нам.
— Этот свидетель из Интерамны, — сказал он мне, — Кавсиний Схола, или как там его, — надо выведать что-нибудь о нем. Кого мы знаем в Интерамне?
Я подумал секунду, а затем, с тяжелым предчувствием в сердце, сказал:
— Целия Руфа.
— Целий Руф, — повторил Цицерон, ударив по ручке стула. — Ну конечно.
— Еще один человек, которого ты не должен был вводить в наш дом, — сказала Теренция.
— Когда мы видели его в последний раз?
— Много месяцев назад, — ответил я.
— Целий Руф! Он пил с Клавдием и ходил с ним по шлюхам еще тогда, когда был моим учеником. — чем больше Цицерон размышлял, тем увереннее он становился. — Сначала он связался с Катилиной, а потом примкнул к Клавдию. Ну и змея! Этот чертов свидетель из Интерамны окажется клиентом его отца, готов поспорить.
— Считаешь, что Руф и Клавдий сговорились заманить тебя в ловушку?
— А ты сомневаешься, что они на это способны?
— Нет. Я просто не понимаю, для чего все эти сложности с ложным алиби, если цель — заставить тебя выступить и разрушить это алиби?
— Так ты думаешь, что за всем этим стоит кто-то третий?
Я заколебался.
— Кто? — потребовала Теренция.
— Красс.
— Но ведь мы с Крассом полностью помирились, — сказал Цицерон. — Ты же слышал, как он превозносил меня до небес в присутствии Помпея. А потом, он так дешево продал мне дом…
Он хотел еще что-то сказать, но замолчал.
Теренция включила всю свою проницательность, обращаясь ко мне:
— Зачем, по-твоему, Крассу идти на это? Только чтобы досадить твоему хозяину?
— Не знаю, — ответил я и почувствовал, что краснею.
— Ты могла бы еще спросить, зачем скорпион жалит тех, кого выбрал жертвой? Потому, что так делают все скорпионы, — мягко заметил Цицерон.
Вскоре разговор закончился. Теренция ушла заниматься с Марком. Я отправился в библиотеку — разбирать письма Цицерона. Цицерон остался на террасе в одиночестве, задумчиво глядя через форум на Капитолий. На город спускались вечерние сумерки.
На следующее утро, бледный, предельно напряженный — он прекрасно понимал, как его встретят, — Цицерон отправился на форум в сопровождении стольких же телохранителей, что и в дни заговора Катилины. Распространился слух, что обвинение неожиданно затребовало его в качестве свидетеля, и, когда сторонники Клавдия увидели его, пробирающегося сквозь толпу к помосту, они начали свой кошачий концерт. Когда он взбирался по ступеням храма, в него полетели яйца и куски навоза. И тут произошло нечто совершенно невероятное: почти все присяжные встали и окружили Цицерона, защищая его от этих снарядов. Некоторые даже повернулись к толпе, обнажили шею и провели по ней ребром ладони, как бы говоря молодчикам Клавдия: «Прежде чем вы убьете его, придется убить нас».
