Цицерон часто выступал как свидетель. Только за последний год он делал это раз десять — во время судов над сторонниками Катилины. Но никогда еще он не сталкивался с подобной публикой, и городскому претору пришлось приостановить разбирательство, пока наконец не установился относительный порядок. Клавдий смотрел на Цицерона, сложив руки на груди и глубоко задумавшись. По-видимому, действия присяжных насторожили его. Впервые после начала суда рядом с Клавдием сидела его жена, Фульвия. Это был тонкий ход со стороны защиты — показать ее толпе: Фульвии было всего шестнадцать, и она казалась скорее дочерью Клавдия, чем его женой, — именно та беззащитная девочка, вид которой наверняка растопит сердца присяжных; кроме того, она происходила от Гракхов, все еще горячо любимых народом. У нее было застывшее, злое лицо, но супружеская жизнь с Клавдием заставила бы обозлиться любое, даже самое мягкое существо.
Когда наконец главному обвинителю Лентулу Крусу разрешили задавать вопросы свидетелю, толпа замерла в ожидании. Он подошел к Цицерону:
— Хотя все тебя хорошо знают, назови, пожалуйста, свое имя.
— Марк Туллий Цицерон.
— Ты клянешься богами говорить только правду?
— Клянусь.
— Ты знаком с обвиняемым?
— Да.
— Где он находился между шестью и семью часами утра в прошлом году, в день праздника Благой Богини? Ты можешь сообщить суду об этом?
— Да. Я прекрасно помню. — Цицерон повернулся к присяжным. — Он был у меня дома.
Волна удивления прокатилась по присяжным и толпе зрителей. Клавдий очень громко сказал: «Лгун!» — и его шайка опять закричала и замяукала. Претор, которого звали Воконий, призвал всех к порядку и знаком велел обвинителю продолжать.
— Ты хорошо помнишь? — спросил Крус.
— Отлично. Другие мои домочадцы тоже видели его.
— С какой целью он приходил?
— Ни с какой — просто пришел в гости.
— Как ты считаешь, мог ли обвиняемый, побывав у тебя дома, к вечеру оказаться в Интерамне?
— Ни в коем случае. Если только он не отращивает крылья так же легко, как переодевается в женские одежды.
Здесь раздался смех. Даже Клавдий улыбнулся.
— Фульвия, жена обвиняемого, которая сегодня находится здесь, утверждает, что вместе с мужем была тем вечером в Интерамне. Что ты на это скажешь?
— Скажу, что счастливые часов не наблюдают. Поэтому молодожены иногда путают часы и дни недели.
Смех стал еще сильнее, и Клавдий опять присоединился к нему, а Фульвия смотрела только перед собой, и лицо ее было похоже на детский кулачок — маленький, белый и крепко сжатый; уже тогда она была очень уродливой.
У Круса больше не осталось вопросов, и он вернулся на свою скамью, освобождая место для Куриона, защитника Клавдия. Тот наверняка был храбрецом на поле битвы, но в суде чувствовал себя неуютно и подошел к великому оратору с опаской, как мальчик, который хочет палкой дотронуться до змеи.
— Мой клиент долгое время был твоим врагом, не правда ли?
— Неправда. До того как он совершил святотатство, мы были хорошими друзьями.
— А потом его обвинили в этом преступлении — и ты покинул его?
— Нет, сначала его покинул разум, а потом он совершил преступление.
Опять раздался смех. Защитник выглядел растерянным.
— Ты говоришь, что четвертого декабря прошлого года мой клиент пришел навестить тебя?
— Именно.
— Удивительно вовремя ты вспомнил, не правда ли, что Клавдий пришел к тебе именно в этот день?
— По-моему, удивления достойно то, что произошло с твоим клиентом.
— Что ты имеешь в виду?
— Думаю, он не так часто бывает в Интерамне в течение года. Поразительно, что в тот день, когда он якобы пребывал в этом отдаленном городе, около десяти свидетелей видели его в Риме, переодетым в женское платье.
Так продолжалась эта забава, и Клавдий перестал улыбаться. Судя по всему, ему надоело, что его защитника возят носом по полу, и Клавдий знаком подозвал его к своей скамье. Однако Курион, почти шестидесятилетний и не привыкший к подобным издевательствам, вспылил и начал размахивать руками:
— Некоторые глупцы, без сомнения, подумают, что это очень остроумная игра слов, но я хочу сказать, что ты ошибаешься и мой клиент приходил к тебе в совсем другой день.
— Я совершенно уверен в дне, и на то есть веская причина. Прошел ровно год с той поры, когда я спас республику. Поверь мне, до конца жизни у меня будет особая причина, чтобы помнить четвертое декабря.
— Так же, как у жен и детей людей, которых ты убил! — выкрикнул Клавдий, вскочив на ноги. Воконий немедленно потребовал порядка, но Клавдий отказался сесть и продолжал выкрикивать оскорбления: — Тогда ты вел себя как тиран, и сейчас тоже!
