В одной из таверн хозяину удалось разыскать консула Пизона, которого он умолял вмешаться, но тщетно. После этого Цицерон перестал выходить из дома. Но и там ему не давали покоя. Днем на форуме собирались толпы людей, вопивших: «Цицерон — убийца!» По ночам наш сон бесконечно прерывался от топота бегущих, оскорблений, грохота камней по крыше дома. На многотысячном собрании, созванном трибунами за пределами города, Цезаря спросили о его мнении по поводу закона Клодия. Он объявил, что, хотя в то время выступал против казни заговорщиков, сейчас он против закона, имеющего обратное действие. Тем самым он проявил невероятную изворотливость; когда об ответе Цезаря рассказали Цицерону, хозяин лишь кивнул в унылом восхищении. Он понял, что никакой надежды нет, и, хотя не стал вновь прятаться в постели, впал в необычайную вялость, и часто отказывался принимать посетителей.
Стоит рассказать об одном важном исключении. Накануне принятия закона Клодия к нему явился Красс, и, к моему удивлению, Цицерон согласился увидеться с ним. Думаю, он пришел в такое отчаяние, что был готов принять любую помощь.
Негодяй выразил озабоченность происходящим. Он не переставал говорить о том, как потрясен всем этим и возмущен предательством Помпея. А в то же время его глаза бегали по пустым стенам, выискивая, что еще осталось в доме.
— Если я чем-то могу помочь, — сказал он, — хоть чем-то…
— Боюсь, что ничем, благодарю тебя, — ответил Цицерон. Он явно сожалел, что пустил старинного врага на порог. — Мы оба знаем, что такое государственные дела. Рано или поздно каждого постигает неудача. По крайней мере, — добавил он, — моя совесть чиста. Позволь, я не буду больше тебя задерживать.
— А деньги? Я понимаю, это жалкая замена всему, что ты потерял в этой жизни, но в изгнании они окажутся не лишними, а я готов ссудить тебе значительную сумму.
— Как благородно с твоей стороны…
— Что скажешь о двух миллионах? Это поможет?
— Естественно. Но как я смогу расплатиться с тобой, пребывая в изгнании?
— Думаю, ты можешь передать мне этот дом в заклад.
У Красса был такой вид, будто эта мысль только что пришла ему в голову.
— Ты хочешь этот дом, за который я заплатил тебе три с половиной миллиона?
Цицерон с недоверием уставился на него.
— Согласись, для тебя это была неплохая сделка.
— Тем более мне ни к чему продавать его тебе за два миллиона.
— Боюсь, недвижимость имеет цену только тогда, когда на нее есть покупатель. А послезавтра этот дом не будет стоить ни драхмы.
— Почему?
— Потому что Клодий хочет его сжечь, чтобы воздвигнуть на этом месте храм богине Свободы, и ни ты, ни кто-либо другой не смогут ему помешать.
Цицерон помолчал, а потом спросил тихим голосом:
— Кто тебе сказал?
— Это моя работа — знать такие вещи.
— Тогда почему ты хочешь заплатить два миллиона за выжженный клочок земли, предназначенный под строительство храма?
— Деловым людям приходится идти на риск.
— Прощай, Красс.
— Подумай об этом, Цицерон. Не будь упрямым ослом. Речь идет о двух миллионах.
— Я сказал: прощай, Красс.
— Ну хорошо, два с половиной. — Цицерон не ответил. Красс покачал головой. — Именно глупая заносчивость и упрямство довели тебя до нынешнего положения. Я еще погрею руки над твоим погребальным костром.
На следующий день назначили собрание главных сторонников Цицерона: предстояло решить, что ему делать дальше. Местом его проведения выбрали библиотеку, и мне пришлось искать стулья по всему дому. Я набрал двадцать. Первым появился Аттик, за ним Катон, потом Лукулл и, намного позже этих троих, Гортензий. Всем пришлось продираться сквозь толпу, заполнившую прилегающие улицы, но больше всего досталось Гортензию, лицо которого было расцарапано, а тога испачкана дерьмом. Было страшно видеть человека, обычно державшегося безукоризненно, в таком жалком состоянии. Мы подождали, не появится ли еще кто-нибудь, но никто не пришел. Туллия с мужем уже покинули Рим и укрылись в провинции после трогательного прощания с Цицероном, поэтому из членов семьи была одна Теренция. Я записывал.
Если Цицерон и был разочарован тем, что громадная толпа подхалимов, когда-то окружавшая его, уменьшилась до кучки сторонников, он этого не показал.
— В этот горький день, — сказал хозяин, — я хочу поблагодарить всех вас, так отважно боровшихся за меня. Невзгоды — неотъемлемая часть нашей жизни, и, хотя я советую всем избегать их, — (тут в моих записях стоит «все смеются»), — они позволяют понять сущность людей, и если я выказал слабость, то вы — силу. — Цицерон остановился и прочистил горло. Мне показалось, что сейчас он опять сломается, но хозяин собрал свою волю в кулак и продолжил: — Итак, закон вступит в силу в полночь? Как я понимаю, в этом нет никаких сомнений?
Он обвел взглядов всех четверых. Те покачали головами.
— Нет, — ответил Гортензий, — никаких.
— Тогда что мне остается?
