— Мне очень жаль, что наша совместная жизнь заканчивается так печально.
— Я всегда хотела прожить эту жизнь только с тобой, — ответила она и, кивнув мне, твердым шагом вышла из комнаты.
Цицерон обнял Аттика и поручил жену и сына его заботам, а потом повернулся ко мне, чтобы попрощаться. Я сказал, что в этом нет необходимости, ведь я окончательно решил остаться с ним, даже ценой своей свободы и жизни. Конечно, он поблагодарил меня, однако совсем не удивился, и я понял, что он никогда, ни на миг не предполагал, что я оставлю его. Я снял пояс с деньгами, протянул его Аттику и сказал:
— Не знаю, могу ли я обратиться к тебе с просьбой…
— Конечно, — ответил он. — Хочешь, чтобы я сохранил это для тебя?
— Нет, — ответил я. — У Лукулла есть рабыня, молодая женщина по имени Агата, которая, так уж вышло, много для меня значит. Ты не попросишь Лукулла сделать тебе одолжение и освободить ее? Уверен, денег здесь более чем достаточно, чтобы купить ее свободу. И присматривай за нею после этого.
Аттик был удивлен, но обещал мне выполнить просьбу.
— Да, ты умеешь хранить свои тайны, — сказал Цицерон, внимательно посмотрев на меня. — Может быть, я не так уж хорошо тебя знаю.
После того как они ушли, мы с Цицероном оказались в доме одни. Вместе с нами остались лишь его телохранители и несколько домашних рабов. Мы больше не слышали криков — весь город, казалось, погрузился в тишину. Хозяин поднялся наверх, чтобы немного отдохнуть и надеть обувь покрепче. А спустившись, взял подсвечник и стал переходить из комнаты в комнату — через пустой триклиний с позолоченным потолком, через громадный зал с мраморными скульптурами, такими тяжелыми, что их пришлось оставить, и, наконец, в пустую библиотеку, будто старался запомнить все получше. Это заняло столько времени, что я подумал, не решил ли он остаться. Но вот сторож на форуме прокричал полночь; Цицерон загасил свечи и сказал, что нам пора двигаться.
Ночь была безлунной, и, взобравшись на вершину холма, мы увидели не меньше десятка факелов, медленно спускавшихся по его склону. Вдалеке раздался крик птицы, и в ответ послышался такой же крик, совсем близко от нас. Я почувствовал, как забилось мое сердце.
— Идут, — тихо сказал Цицерон. — Он не хочет терять ни минуты.
Мы заторопились вниз по ступеням и, спустившись с Палатинского холма, свернули в узкий проулок. Держась в тени стен, мы осторожно миновали закрытые лавки и притихшие дома, пока наконец не вышли на главную улицу рядом с Капенскими воротами.
Подкупленный сторож открыл нам пешеходную калитку. Он нетерпеливо ждал, пока мы шепотом прощались с телохранителями. Затем Цицерон, сопровождаемый мной и тремя рабами, несшими наш багаж, прошел через узкий портик и покинул город.
Мы шагали в полном молчании, не останавливаясь, около двух часов и наконец прошли мимо монументальных гробниц, выстроившихся вдоль дороги, — в то время там прятались дорожные грабители. Лишь тогда Цицерон решил, что мы в безопасности и можно передохнуть. Он уселся на верстовой камень и повернулся лицом к городу. Темные очертания римских холмов проступали на фоне зарева, красного в середине и розоватого по краям. Было слишком рано для восхода солнца. Не верилось, что всего один подожженный дом может так божественно осветить небо. Если бы я не знал этого доподлинно, то решил бы, что это знамение. И тут, еле слышный в неподвижном ночном воздухе, раздался странный звук, нечто среднее между стоном и воплем. Сначала я не мог понять, что это, а потом Цицерон объяснил мне: трубы на Марсовом поле подают сигнал к выступлению легионов Цезаря в Галлию. В темноте я не мог рассмотреть его лица, но, возможно, это было к лучшему. Через несколько мгновений Цицерон встал, отряхнул пыль со своей старой туники и продолжил путь в сторону, противоположную той, куда направлялся Цезарь.
Посвящается Холли
