— И когда опубликовали эту чушь? — полюбопытствовал он.
— Мне сказали, что закон был вывешен в Риме восемь дней тому назад. Он попал в мои руки вчера, — ответил Гай Вергилий.
— Тогда это еще не закон и не может стать законом, пока его не прочтут в третий раз. Мой письмоводитель это подтвердит. Тирон, — сказал хозяин, повернувшись ко мне, — поведай наместнику, когда самое раннее закон вступит в силу.
Я попытался вычислить. Прежде чем законопредложение можно будет поставить на голосование, его следует зачитывать вслух на форуме в течение трех рыночных дней подряд. Но я был так потрясен прочитанным, что не смог припомнить, какой сейчас день недели, не говоря уж о том, когда начнутся рыночные дни.
— Двадцать дней, считая от сегодняшнего, — рискнул предположить я. — Возможно, двадцать пять.
— Вот видишь! — крикнул Цицерон. — У меня есть трехнедельная отсрочка, даже если закон примут. Чего, я уверен, не случится!
Он встал на носу лодки, расставив ноги, поскольку та покачивалась, и умоляюще раскинул руки.
— Пожалуйста, мой дорогой Вергилий, ради нашей прошлой дружбы, теперь, когда я забрался так далеко, позволь мне хотя бы высадиться на землю и провести ночь или две с моими сторонниками!
— Нет. Как я уже сказал, мне жаль, но я не могу рисковать, — отозвался сицилийский правитель. — Я посовещался со сведущими людьми. Они говорят, что даже если ты доберешься до Лилибея на западной оконечности острова, то все равно будешь находиться меньше чем в трехстах пятидесяти милях от Рима, и Клодий станет преследовать меня.
После этого Цицерон стал вести себя не столь дружелюбно.
— Согласно закону, ты не имеешь никакого права препятствовать путешествию римского гражданина, — сказал он.
— Я имею полное право охранять спокойствие моей провинции. И здесь, как ты знаешь, мое слово и есть закон…
Вергилий извинялся и даже, сказал бы я, был сконфужен. Но он оставался непоколебим, и, обменявшись с ним несколькими резкими словами, мы развернулись и пошли на веслах обратно в Регий — ничего другого не оставалось.
Увидев, что мы уходим, на берегу громко и встревоженно закричали, и я увидел, что Цицерон впервые всерьез забеспокоился. Гай Вергилий был его другом, и если так поступает друг, значит вскоре для Цицерона будет закрыта вся Италия. Вернуться в Рим, чтобы противостоять закону, было чересчур рискованно: Цицерон покинул его слишком поздно. Такое путешествие было связано с опасностью для жизни и здоровья; но, кроме того, закон почти наверняка был бы принят, и тогда мы оказались бы в пределах четырехсот миль, о которых в нем говорилось. Чтобы соблюдать условия своего изгнания, Цицерону следовало немедленно бежать за рубеж.
О том, чтобы отправиться в Галлию, конечно, не могло быть и речи — из-за Цезаря. Значит, следовало двинуться на восток — в Грецию или Азию. Но, к несчастью, мы находились не с той стороны полуострова, чтобы плыть по бурному зимнему морю. Нужно было добраться до противоположного берега, до Брундизия на Адриатике, и найти большое судно, пригодное для долгого плавания.
Наше положение было в высшей степени отвратительным, — без сомнения, именно это и входило в намерения Цезаря, создателя и покровителя Клодия.
На то, чтобы пересечь горы, ушло две недели нелегкого пути — часто под проливным дождем и большей частью по плохим дорогам. Казалось, каждая миля грозила засадой, хотя убогие городишки, через которые мы проезжали, были довольно гостеприимными. Мы ночевали на дымных выстуженных постоялых дворах и обедали черствым хлебом и жирным мясом, которые едва ли становились более сносными от кислого вина.
Цицероном попеременно овладевали ярость и отчаяние. Теперь он ясно видел, что совершил ужасную ошибку, покинув Рим. Было безумием бросить город и дать Клодию без помех распространять клеветнические измышления, будто он, Цицерон, предавал граждан смерти «без суда и приговора», тогда как на самом деле каждому из пяти главных участников заговора Катилины позволили высказаться в свою защиту и их казнь одобрили все сенаторы. Но бегство было равносильно признанию вины. Ему следовало бы послушаться своего чутья и вернуться, когда он услышал трубы отбывающего Цезаря и впервые осознал свою ошибку. Цицерон оплакивал свою глупость и робость, которые навлекли беду на его жену и детей.
Покончив с самобичеванием, он обратил свой гнев против Гортензия и «остальной аристократической шайки», которая никогда не могла ему простить, что он, несмотря на скромное происхождение, сумел возвыситься и спас республику. Они намеренно подстрекали Цицерона к бегству, чтобы уничтожить его, и ему следовало бы вспомнить о Сократе, изрекшем: «лучше смерть, чем изгнание».
Да, он должен покончить с собой, заявил он однажды и схватил нож с обеденного стола. Он убьет себя!
