Потом — наверняка никто больше даже не мечтал бы совершить такое — он заставил своих усталых воинов повернуть обратно, прошагать через Галлию и встретиться со ста двадцатью тысячами германцев, которые воспользовались переселением гельветов, чтобы пересечь земли, подвластные римлянам. Состоялась еще одна ужасающая битва, длившаяся семь часов. Юный Красс начальствовал над конницей, и к концу сражения германцы были полностью уничтожены. Вряд ли хоть кто-нибудь из них остался в живых, чтобы бежать к себе через Ренус, впервые ставший естественной границей Римской империи.
Таким образом, если верить отчету Цезаря, почти треть миллиона человек или погибло, или пропало без вести в течение одного лета. Чтобы успешно завершить год, он оставил свои легионы в новом зимнем лагере, в сотне миль к северу от старой границы Дальней Галлии.
К тому времени, как я закончил копировать, стало смеркаться, но на вилле все еще стоял шум — солдаты и гражданские ожидали встречи с наместником, гонцы вбегали в дом и выбегали из него. Когда стемнело настолько, что я больше не видел написанного, я отложил табличку со стилусом и продолжил сидеть в полумраке, гадая, что из всего этого извлек бы Цицерон, будь он в Риме. Осуждение побед показалось бы ему несовместимым с любовью к отечеству, но в то же время истребление стольких людей и перенос границы без разрешения сената были нарушением закона. Я размышлял также о том, что сказал Публий Красс: Цезарь опасается присутствия Цицерона в Риме и боится, «что его отзовут прежде, чем он завершит свою работу здесь». Что в этом случае означало слово «завершит»? Звучало зловеще.
Мои раздумья прервало появление молодого центуриона лет тридцати с небольшим, с тугими светлыми кудряшками и в неправдоподобно чистом одеянии, который представился как Авл Гирций, помощник Цезаря. Центурион сказал, что, насколько он понимает, у меня есть письмо от Цицерона к наместнику и, если я буду так добр отдать послание, он позаботится, чтобы наместник получил его. Я ответил на это, что мне даны строгие указания вручить письмо лично Цезарю. Авл сказал, что это невозможно, и я заявил, что в таком случае буду следовать за наместником из города в город, пока не смогу поговорить с ним. Гирций сердито посмотрел на меня, притоптывая аккуратно обутой ногой, — и вышел.
Прошел час, прежде чем он снова появился и отрывисто велел следовать за ним.
В общей части дома все еще толпились просители, хотя уже наступила полночь. Мы прошли по коридору, а потом через прочную дверь в комнату, ярко освещенную сотней свечей и устланную толстыми коврами, где было тепло и сильно пахло благовониями. В середине комнаты на столе возлежал Цезарь, совершенно голый; негр втирал в его кожу масло. Цезарь бросил на меня беглый взгляд и протянул руку. Я вручил письмо Цицерона Гирцию, тот сломал печать и передал его наместнику. В знак уважения я уставился в пол.
— Как прошло твое путешествие? — спросил Цезарь.
— Хорошо, благодарю, — ответил я.
— О тебе позаботились?
— Да, благодарю.
Тут я осмелился впервые как следует посмотреть на Цезаря. Тело его было блестящим, с развитой мускулатурой и с полностью выщипанными волосами — сбивающая с толку неестественность, из-за которой бросались в глаза бесчисленные шрамы и синяки, вероятно полученные на поле боя. Лицо Цезаря, несомненно, поражало: оно было угловатым и худым, и на нем темные пронзительные глаза. Создавалось впечатление великой силы ума и духа. Стало понятно, почему и мужчины, и женщины легко подпадали под действие его чар. В ту пору ему было сорок три года.
Цезарь повернулся на бок, лицом ко мне — я заметил, что на его теле нет ни единой лишней складки и что живот совершенно тверд, — приподнялся на локте и сделал знак Гирцию. Тот вынул переносной письменный прибор и подал его наместнику.
— И как здоровье Цицерона? — спросил Цезарь.
— Боюсь, совсем неважно, — ответил я.
В ответ он засмеялся:
— О нет, не верю ни единому слову! Он переживет нас всех — уж меня-то в любом случае.
Цезарь обмакнул стилус в чернильницу, нацарапал что-то на письме и вернул его Гирцию, который присыпал песком влажные чернила и сдул остатки песка, после чего снова свернул свиток и с бесстрастным лицом передал его мне.
— Если тебе понадобится что-нибудь, пока ты будешь жить здесь, — сказал Цезарь, — обязательно проси.
Затем он снова лег на спину, и массажист вновь начал разминать его мускулы.
Я заколебался. Проделав такой длинный путь, я чувствовал, что должен привезти Цицерону нечто большее, сообщить хоть какие-нибудь подробности. Но Гирций дотронулся до моей руки и кивком указал на дверь.
Когда я подошел к ней, Цезарь окликнул меня:
— Ты все еще занимаешься этой своей скорописью?
— Да, — сказал я.
