Естественно, подозрение пало на самого Птолемея, гостившего у Помпея в его загородном имении в Альбанских горах. Фараон, ненавидимый народом за введенные им налоги, предлагал громадное вознаграждение в шесть тысяч золотых талантов, если Рим восстановит его на престоле, и взятка подействовала на сенат так же, как несколько монет, брошенных богачом в толпу голодных нищих. В борьбе за честь позаботиться о возвращении Птолемея первенствовали трое: Лентул Спинтер, уходивший в отставку консул, который должен был стать наместником Сицилии и таким образом на законных основаниях начальствовать над войсками у границ с Египтом; Марк Красс, жаждавший стать таким же богатым и прославленным, как Помпей и Цезарь; и сам Помпей, притворившийся, что это поручение его не привлекает, но втайне добивавшийся его деятельнее остальных.
Цицерон не имел никакого желания впутываться в это дело: оно ничего ему не давало. Но он был обязан поддержать Спинтера в благодарность за то, что тот пытался вернуть его из ссылки, и действовал в его пользу, негласно и осторожно. Однако, когда Помпей попросил Цицерона прибыть и повидаться с фараоном, чтобы обсудить смерть Диона, тот понял, что не может не откликнуться этот призыв.
В последний раз мы посещали жилище Помпея почти два года назад, когда Цицерон умолял помочь ему отразить нападки Клодия. Тогда Помпей притворился, что его нет дома, дабы уклониться от встречи. Воспоминания о проявленной им трусости все еще терзали меня, но мой хозяин отказался погружаться в прошлое:
— Если я поступлю так, это меня ожесточит, а ожесточенный человек ранит только себя самого. Мы должны смотреть в будущее.
Итак, мы с грохотом проделали долгий путь до виллы Помпея. По дороге нам встречались кучки людей с оливковой кожей, в широких заморских одеяниях, которые обучали зловещих желтоватых борзых с остроконечными ушами, так любимых египтянами.
Птолемей ожидал Цицерона в атриуме, вместе с Помпеем. Фараон был низеньким, пухлым, гладким и смуглым, как и его придворные, и разговаривал настолько тихо, что человек невольно подавался вперед, желая уловить слова. Одет он был, как римлянин, в тогу.
Цицерон поклонился и поцеловал фараону руку, после чего меня пригласили сделать то же самое. Надушенные пальцы Птолемея были толстыми и мягкими, как у ребенка, но я с отвращением заметил обломанные грязные ногти. Из-за фараона застенчиво выглядывала его юная дочь, сложившая на животе руки с переплетенными пальцами. У нее были огромные, черные как уголь глаза и ярко-красные накрашенные губы — маска лишенной возраста шлюхи, хотя ей было всего одиннадцать… Во всяком случае, так мне теперь кажется, хотя, возможно, я несправедлив, на мою память влияют позднейшие события — ведь это была будущая царица Клеопатра, причинившая Риму столько бед.
Как только с любезностями было покончено и Клеопатра удалилась вместе со своими служанками, Помпей сразу перешел к делу:
— Убийство Диона угрожает поставить в стеснительное положение и меня, и его величество. В довершение всего Тит Копоний, у которого гостил Дион, и Гай, брат Тита, выдвинули обвинение в убийстве. Конечно, все это смехотворно, но отговорить их мы явно не сможем.
— А кто обвиняемый? — спросил Цицерон.
— Публий Азиций.
Мой хозяин помолчал и наконец вспомнил:
— Один из твоих управляющих?
— Он самый. Именно поэтому мое положение становится стеснительным.
Цицерону хватило душевной тонкости, чтобы не спрашивать, виновен Азиций или нет. Он рассматривал вопрос исключительно с точки зрения права.
— Пока дело не закрыто, — сказал он Помпею, — я бы настоятельно советовал его величеству отъехать как можно дальше от Рима.
— Почему?
— Потому что на месте братьев Копониев я бы первым делом позаботился о том, чтобы тебя вызвали в суд для дачи показаний.
— А они могут такое сделать? — спросил Помпей.
— Они могут попытаться. Чтобы избавить его величество от затруднений, я бы посоветовал ему находиться далеко отсюда, когда вызов доставят, — по возможности, за пределами Италии.
— Но что насчет Азиция? — спросил Помпей. — Если его сочтут виновным, все это примет скверный для меня оборот.
— Согласен.
— Тогда нужно, чтобы его оправдали. Надеюсь, ты возьмешься за данное дело? Я бы расценил это как одолжение с твоей стороны.
Цицерону очень не хотелось этого. Но триумвир настаивал, и в конце концов Цицерон, как всегда, уступил.
Перед нашим уходом Птолемей в знак благодарности преподнес Цицерону старинную статуэтку павиана, объяснив, что это Хедж-Ур, бог письменности. Вещица показалась мне очень ценной, но хозяину она страшно не понравилась.
— Зачем мне их жалкие, дикарские боги? — пожаловался он мне после и, должно быть, выбросил ее, потому что я больше никогда ее не видел.
