— Если бы здесь, судьи, случайно присутствовал человек, незнакомый с нашими законами, судоустройством и обычаями, то он, конечно, с удивлением спросил бы, какое же столь ужасное преступление разбирается в эти торжественные дни, когда все судебные дела приостановлены? И услышал бы, что юношу блестящего ума, деятельного, влиятельного обвиняет сын того человека, которого сам этот юноша в настоящее время привлекает и уже привлекал к суду, и что его обвинителей снабжает денежными средствами распутная женщина[90].
По форуму прокатился оглушительный рев — как в начале игр, когда знаменитый гладиатор делает свой первый выпад. Именно на это все явились посмотреть!
Клодия уставилась перед собой, словно превратилась в мраморную статую. Уверен, она и ее брат никогда не выдвинули бы свои обвинения, если бы предполагали, что против них может выступить Цицерон. Но теперь путь к отступлению был отрезан.
Дав понять, что будет дальше, мой хозяин продолжил выстраивать защиту. Он нарисовал портрет Руфа, по которому того никогда не узнали бы его знакомые, — здравомыслящего, предающегося упорному труду слуги государства, главным несчастьем которого стало то, что он «не родился безобразным». Это и привлекло к нему внимание Клодии, «палатинской Медеи», жившей по соседству с домом, в который он переехал.
Цицерон встал позади Целия и сжал его плечо.
— Переезд этот явился для юноши причиной всех бед, вернее, всех пересудов, ибо Клодия — женщина не только знатная, но и всем знакомая; о ней я не стану говорить ничего, кроме самого необходимого, чтобы опровергнуть обвинение.
Цицерон помедлил, чтобы предвкушение собравшихся возросло.
— Как многим из вас известно, я нахожусь во враждебных отношениях с мужем этой женщины…
Он остановился и раздраженно щелкнул пальцами.
— С братом ее, хотел я сказать, — постоянная моя обмолвка.
Цицерон превосходно выбрал время для своего высказывания, и по сей день даже те, кто ничего больше не знает о Цицероне, приводят эту шутку.
Почти все в Риме рано или поздно становились жертвами высокомерия Клавдиев, и, когда их стали высмеивать, невозможно было удержаться от хохота. Стоило видеть публику, и присяжных, и даже самого претора в эту минуту!
Теренция в замешательстве повернулась ко мне:
— Почему все смеются?
Я не знал, что ответить.
Когда порядок был восстановлен, Цицерон продолжил угрожающе-дружелюбным голосом:
— Я никогда не находил нужным враждовать с женщинами, а особенно с такой, которую все всегда считали скорее всеобщей подругой, чем чьим-либо недругом. Сначала спрошу саму Клодию, что она предпочитает: чтобы я говорил с ней сурово, строго и на старинный лад или же сдержанно, мягко и изысканно?
И тут, к явному ужасу Клодии, Цицерон двинулся к ней. Он улыбался и протягивал руку, приглашая ее выбрать, — словно тигр, играющий со своей добычей. Затем оратор остановился в каком-нибудь шаге от нее.
— Ведь если мне придется говорить в прежнем жестком духе и тоне, то надо будет вызвать из подземного царства кого-нибудь из тех древних бородачей — пусть бы он ее выбранил…
Я часто размышлял, как в тот миг должна была повести себя Клодия, и, хорошенько подумав, решил, что лучше всего было бы посмеяться вместе с Цицероном… Попытаться завоевать расположение толпы театральным жестом, показав, что она воспринимает шутку как должное. Но то была женщина из рода Клавдиев. Никто прежде не осмеливался смеяться открыто над ней, тем более — простые люди на форуме. Клодия испытывала ярость и, наверное, сильнейшую тревогу, поэтому ответила наихудшим образом: повернулась спиной к Цицерону, как обиженный ребенок.
Цицерон пожал плечами:
— Итак, пусть восстанет перед ней кто-нибудь из этой же ветви рода, лучше всего — знаменитый Слепой[91], ведь меньше всех огорчится тот, кто ее не увидит. Если он восстанет, то, конечно, произнесет вот что…
Теперь Цицерон обращался к Клодии загробным голосом, закрыв глаза и протянув вперед руки. Засмеялся даже Клодий.
— Женщина, что у тебя за дело с Целием, с юнцом, с чужаком? Почему Целий был с тобой так близок? Разве он был родичем, свояком, близким другом твоего мужа? Ничего подобного. Что же это в таком случае, как не безрассудство и разврат? О горе! Для того ли провел я воду, чтобы ты пользовалась ею в своем разврате? Для того ли проложил я Аппиеву дорогу, чтобы ты разъезжала по ней в сопровождении посторонних мужчин?
С этими словами призрак старого Аппия Клавдия исчез, и Цицерон продолжил говорить с отвернувшейся Клодией обычным голосом:
— Но если ты предпочитаешь, чтобы я говорил с тобой более вежливо, я выберу кого-нибудь из твоих родных, и лучше всего — твоего младшего брата; уж очень он любит тебя; по какой-то странной робости и, может быть, из-за пустых ночных страхов он всегда ложился спать с тобою вместе, как малыш со старшей сестрой. Ты должна считать, что это он тебе говорит…
Тут Цицерон ссутулился, совсем как Клодий, и стал умело подражать его протяжному плебейскому выговору:
