— Что ты шумишь, сестра, что безумствуешь? Ты приметила юного соседа; его статность, его лицо и глаза тебя поразили; ты захотела видеть его почаще. Ты знаешь, что достаточно стара, чтобы быть его матерью. Но ты богата, поэтому покупаешь ему разные вещицы, чтобы заручиться его привязанностью. Это длится недолго. Он называет тебя старой каргой. Ну так забудь о нем — просто найти себе другого, двух других, десяток других… Ведь именно так ты обычно поступаешь.
Клодий больше не смеялся. Он смотрел на Цицерона так, словно хотел перебраться через скамьи и задушить его. Зато публика хохотала без удержу.
Я огляделся по сторонам и увидел мужчин и женщин, у которых по щекам текли слезы. Сочувствие — вот сущность ораторского искусства. Цицерон полностью привлек на свою сторону эту необъятную толпу; после того как он заставил людей смеяться вместе с ним, ему было легко заставить их разделить его ярость, когда он приготовился убивать.
— Я уже забываю обиды, нанесенные мне тобой, Клодия, отбрасываю воспоминания о своей скорби; твоим жестоким обращением с моими родными в мое отсутствие. Но я спрашиваю тебя, Клодия: если какая-нибудь незамужняя женщина откроет свой дом для страстных вожделений любого мужчины и у всех на глазах станет вести распутную жизнь, если она привыкнет посещать пиры совершенно посторонних для нее мужчин, если она так будет поступать в Риме, в загородных садах, среди хорошо знакомой нам сутолоки Бай, если это будет проявляться также в объятиях и поцелуях, в пребывании на морском берегу, в участии в морских прогулках и пирах, так что она будет казаться — не говорю уже «распутницей», но даже распутницей наглой и бесстыдной, то что думать о каком-нибудь молодом человеке, если он когда-нибудь проведет время вместе с ней? Что он блудник или любовник? Что он хотел посягнуть на целомудрие или же удовлетворить свое желание? Все обвинение исходит из враждебного, из опозоренного, из жестокого, из преступного, из развратного дома. Его измыслила безрассудная, наглая, обозлившаяся женщина. Судьи, не допускайте, чтобы Марк Целий женской похоти был выдан головой. Если вы сохраните его для нас, для его родных, для государства, он будет навсегда благодарен, предан, обязан вам и вашим детям, а от всех его неустанных трудов именно вы, судьи, будете получать в течение многих лет обильные плоды.
На том все и кончилось.
Еще минуту Цицерон стоял, протянув одну руку к присяжным, а другую — к Руфу.
Воцарилась тишина. А потом из-под форума будто поднялась громадная подземная сила, и мгновение спустя воздух задрожал от топота тысяч пар ног и одобрительного рева толпы. Кое-кто начал показывать на Клодию и кричать, многократно повторяя одно и то же слово:
— Шлюха! Шлюха! Шлюха!
Очень быстро распев подхватили все вокруг нас, в воздухе замелькали руки, указывавшие на обвинительницу.
— Шлюха! Шлюха! Шлюха!
Клодия озадаченно и недоверчиво смотрела на это море ненависти. Она как будто не заметила, что ее брат пересек площадку и встал рядом с нею; но когда он схватил ее за локоть, это словно вырвало ее из оцепенения. Взглянув на него, она позволила, после ласковых уговоров, увести себя с возвышения, с глаз людских, во тьму безвестности, из которой, верьте мне, не показывалась до конца своих дней.
Так Цицерон отомстил Клодии и вновь стал тем, к кому прислушивались в Риме больше всего. Вряд ли стоит добавлять, что Руфа оправдали и что ненависть Клодия к моему хозяину удвоилась.
— Однажды, — прошипел он, — ты услышишь звук за своей спиной — и, когда обернешься, я буду там, обещаю!
Цицерон засмеялся над этой грубой угрозой, зная, что он слишком популярен и Клодий не осмелится на него напасть — по крайней мере, сейчас. Теренция же, порицая безвкусные шутки Цицерона и ужасаясь разнузданности толпы, была тем не менее довольна тем, что ее ненавистница до предела унижена в глазах всех римлян. Когда супруги шли домой, она взяла его за руку — впервые за многие годы я стал свидетелем такого открытого проявления привязанности с ее стороны.
На следующий день, когда Цицерон спустился с холма, чтобы присутствовать на заседании сената, его окружили и простые люди, и многочисленные сенаторы, ожидавшие на улице начала заседания. Принимая поздравления сотоварищей, мой хозяин выглядел точно так же, как и в дни своего могущества, и я видел, что он опьянен подобным приемом.
Случилось так, что это было последнее заседание сената перед ежегодными каникулами, и в воздухе висело лихорадочное настроение. Гаруспики постановили, что небесные знамения благоприятны, и сенаторы начали один за другим входить внутрь, чтобы начать прения. Цицерон поманил меня и указал на главный вопрос дня: выдачу Помпею из казны сорока миллионов сестерциев для закупок зерна.
— Это может быть любопытно, — кивнул Цицерон на Красса, двинувшегося в зал с мрачным видом. — Вчера я перемолвился с ним парой слов насчет этого. Сперва Египет, теперь это — он в ярости из-за мании величия Помпея. Воры готовы вцепиться друг другу в глотки, Тирон, и кто знает, вдруг я смогу пошалить.
