Внешне в моей жизни почти ничего не изменилось. Я продолжал жить под крышей Цицерона и выполнять прежние обязанности. Но в душе я стал другим человеком. Я сменил тунику на тогу — громоздкое одеяние, тяжелое и неудобное, которое я носил, однако, с величайшей гордостью, — и впервые начал строить собственные замыслы: принялся составлять обширный словарь символов и сокращений, использовавшихся в моей скорописи, вместе с указаниями по ее применению, и сделал набросок книги по латинской грамматике. А еще я возвращался к своим сундукам с записками всегда, когда выдавался свободный час, и выписывал самые забавные или умные изречения Цицерона, которые заносил на папирус в течение многих лет. Тот горячо одобрил мысль о составлении сборника, свидетельствующего о его остроумии и мудрости. Теперь после удачного высказывания он часто останавливался и говорил:
— Запиши это, Тирон, для твоего сборника.
Постепенно возникла негласная договоренность: если я переживу его, то сочиню его жизнеописание.
Однажды я спросил, почему он ждал так долго, чтобы освободить меня, и почему решил сделать это именно тогда. Цицерон ответил:
— Ты же знаешь, я могу быть себялюбивым и полностью полагаюсь на тебя. Я думал: «Если я его освобожу, что помешает ему уехать или отдать свою верность Цезарю, или Крассу, или еще кому-нибудь? Они бы наверняка дорого заплатили ему за все, что он обо мне знает». А когда ты заболел в Арпине, я понял, как несправедливо будет, если ты умрешь в рабстве, и поэтому дал тебе обещание. Правда, тебя слишком лихорадило, чтобы ты понял мои слова. Если когда-нибудь существовал человек, достойный быть свободным, так это ты, дорогой Тирон. Кроме того, — добавил он, подмигнув, — теперь у меня нет тайн, которые можно продать.
Как бы сильно я его ни любил, мне тем не менее хотелось закончить дни под собственной крышей. Я кое-что скопил, а теперь еще и получал жалованье, поэтому не без оснований мечтал о покупке небольшого хозяйства рядом с Кумами, где можно было бы держать несколько коз и цыплят и выращивать собственный виноград и оливки. Однако я боялся одиночества. Положим, я мог отправиться на рынок рабов и приобрести себе спутницу, но мысль об этом отталкивала меня. Я знал, с кем хочу разделить свою мечту о будущей жизни: с Агатой, рабыней-гречанкой, которую встретил у Лукулла. Я попросил Аттика выкупить ее от моего имени перед тем, как отправился в изгнание с Цицероном, и Аттик подтвердил, что выполнил мою просьбу и она сделалась свободной. Но хотя я наводил справки о том, что же сталось с Агатой, и, проходя по Риму, всегда высматривал ее, она растворилась в многолюдных толпах, на просторах Италии.
Я недолго спокойно наслаждался свободой. Исполинские события посмеялись над моими скромными замыслами, как и над замыслами всех остальных. Как говорит Плавт, «на что бы ни надеялся разум, будущее — в руках богов».
Несколько месяцев спустя после моего освобождения, в месяц, который тогда назывался квинтилием, хотя теперь его требуют называть июлем[100], я торопливо шел по Священной дороге, пытаясь не наступить на полу своей новой тоги, как вдруг увидел перед собой толпу. Люди стояли совершенно неподвижно — не замечалось оживления, какое бывало всегда, когда на белой доске вывешивали новости об одной из побед Цезаря. Я тут же подумал, что он, наверное, потерпел ужасное поражение, и, присоединившись к толпе, спросил стоящего впереди человека, что происходит. Тот с раздражением оглянулся через плечо и встревоженно пробормотал:
— Красса убили.
Я еще некоторое время побыл там, выясняя те немногие подробности, которые были известны, а потом поспешил обратно, чтобы рассказать обо всем Цицерону, который работал в своей комнате для занятий. Я выпалил новость, и он быстро встал, будто не мог выслушивать сидя такое важное известие.
— Как это случилось?
— Сообщают, что в битве — в месопотамской пустыне, рядом с городом под названием Карры.
— А его войско?
— Побеждено… Уничтожено.
Цицерон несколько мгновений глядел на меня, потом крикнул, чтобы раб принес его обувь, другому же велел подать носилки. Я спросил, куда он собирается.
— Повидаться с Помпеем, конечно, — ответил мой бывший хозяин. — Иди со мной.
Об исключительном положении Помпея говорило то обстоятельство, что всякий раз, когда государство переживало крупные потрясения, именно к его дому стекались люди — будь то обычные граждане, которые в тот день сбивались на улицах в толпы, молчаливые и настороженные, или наиболее уважаемые сенаторы, которые прибывали в носилках и отправлялись во внутренние покои, сопровождаемые помощниками Помпея. По воле случая оба новоизбранных консула, Кальвин и Мессала, были обвинены во взятках и не могли приступить к исполнению своих обязанностей. Вместо них присутствовали видные сенаторы, не занимавшие каких-либо должностей, в том числе старейшие из бывших консулов — Котта, Гортензий и Курион Старший — и выдающиеся молодые люди вроде Агенобарба, Сципиона и Марка Эмилия Лепида.
