Но я чересчур отвлекся. Самое главное — Цицерон впервые изложил черным по белому свои взгляды на государственные дела, которое я могу подытожить так: во-первых, государственная деятельность — самое благородное из всех поприщ («Ведь ни в одном деле доблесть человека не приближается к могуществу богов более, чем это происходит при основании новых государств и при сохранении уже основанных»[96], «Как будто может быть какое-нибудь основание посвятить себя государственной деятельности, которое было бы более справедливым, чем желание не покоряться бесчестным людям»); во-вторых, ни отдельному человеку, ни объединению людей нельзя позволять делаться слишком могущественными; в-третьих, государственная деятельность — это серьезное занятие, а не времяпровождение для любителей (нет ничего хуже правления «умных поэтов»); в-четвертых, государственный деятель должен посвятить свою жизнь изучению соответствующей науки, «так как он должен овладеть всем тем, что ему, пожалуй, рано или поздно еще придется применять»; в-пятых, власть в государстве всегда должна быть разделена; и, наконец, в-шестых, есть три известные разновидности правления — монархия, аристократия и народовластие, и самое лучшее — это соединение всех трех, потому что каждая из них, отдельно взятая, может привести к бедствиям: цари бывают своевольными, аристократы — себялюбивыми, и вряд ли «найдется море или пламя, успокоить которое, при всей его мощности, труднее, чем усмирить толпу, не знающую удержу».
Я часто перечитываю труд «О государстве» и всегда испытываю волнение, особенно когда дохожу до конца шестой книги: там Сципион описывает, как ему во сне является дед и забирает его на небеса, чтобы показать, как мала Земля в сравнении с величественным Млечным Путем, где духи умерших государственных деятелей приняли вид звезд. На это описание Цицерона вдохновило безбрежное, ясное небо над Неаполитанским заливом. «Когда я с того места, где я находился, созерцал все это, то и другое показалось мне прекрасным и изумительным. Звезды были такие, каких мы отсюда никогда не видели, и все они были такой величины, какой мы у них никогда и не предполагали; наименьшей из них была та, которая, будучи наиболее удалена от неба и находясь ближе всех к земле, светила чужим светом. Звездные шары величиной своей намного превосходили Землю. Сама же Земля показалась мне столь малой, что мне стало обидно за нашу державу, которая занимает как бы точку на ее поверхности».
«Если, — сказал старик Сципиону, — ты захочешь смотреть ввысь и обозревать эти обители и вечное жилище, то не прислушивайся к толкам черни и не связывай осуществления своих надежд с наградами, получаемыми от людей. Все их толки никогда не бывают долговечными, к кому бы они ни относились; они оказываются похороненными со смертью людей, а от забвения потомками гаснут».
Сочинять все это было главным утешением Цицерона в те годы, которые он провел в одиночестве, удалившись от дел. Но, как казалось, его советы могут быть применены лишь в далеком будущем.
Три месяца спустя после того, как Цицерон засел за свой труд «О государстве», летом семисотого года Рима[97], Юлия, жена Помпея, родила мальчика. Цицерон получил известие об этом вскоре после пробуждения и сразу же поспешил с подарком к счастливой чете: сын Помпея и внук Цезаря вскоре должен был стать могучей силой, и хозяину хотелось прибыть с поздравлениями в числе первых.
День только начался, но было уже жарко. В долине под домом Помпея возвышался недавно возведенный им театр с храмами, садами и портиками; свежий белый мрамор ослепительно сиял на солнце. Цицерон присутствовал на его открытии несколько месяцев тому назад — по этому случаю устроили битву с участием пятисот львов, четырехсот пантер, восемнадцати слонов и носорогов, которых в Риме еще не видели. Цицерон счел все это отвратительным, особенно истребление слонов: «Что за удовольствие для образованного человека смотреть либо как слабый человек будет растерзан могучим зверем, либо как прекрасный зверь пронзен охотничьим копьем?»[98] Но, само собой, он держал свои чувства при себе.
Едва мы вошли в громадный дом, как стало ясно: случилось нечто ужасное. Сенаторы и клиенты Помпея стояли, сбившись в кучки, обеспокоенные, молчаливые. Кто-то прошептал Цицерону, что Помпей пока ни о чем не объявлял, но он не вышел к гостям, а раньше несколько человек видели, как служанки Юлии с плачем бегут через внутренний двор, и это заставляет предположить худшее. Внезапно в глубине дома поднялась суматоха, занавесь раздвинулась, и появился хозяин дома в окружении рабов. Он остановился, словно потрясенный тем, сколько людей его ждут, и стал искать чье-нибудь знакомое лицо. Его взгляд упал на Цицерона. Помпей Великий поднял руку и пошел к нему. Все наблюдали за ним. Помпей казался совершенно спокойным, и глаза его были ясными. Но, подойдя к старому союзнику, он не смог сохранить самообладание. Все его тело и лицо как будто обмякли, и он выкрикнул с ужасным, сдавленным всхлипом:
— Она мертва!
