Но Милон отказался это обсуждать, причем с такой резкостью, что теперь, оглядываясь назад, я гадаю: не оставил ли он надежду победить в загонах для голосования, решив вместо этого отправиться на поиски неприятностей? В конце концов, Ланувий тоже находился в Альбанских горах, и дорога туда шла чуть ли не мимо ворот дома Помпея. Наверное, Милон счел, что есть большая вероятность встретиться по дороге с Клодием, а это было бы удобным случаем затеять желанную для него драку.
К тому времени, как мы выступили, Милон собрал большую вереницу повозок с поклажей и слугами, сопровождаемых его всегдашним отрядом из рабов и гладиаторов, вооруженных мечами и дротиками. Сам он возглавлял эту зловещую колонну, сев в повозку вместе со своей женой Фавстой. Он пригласил меня присоединиться к ним, но я предпочел терпеть неудобства, двигаясь верхом, лишь бы не ехать с двумя супругами, чьи бурные отношения были печально известны всему Риму.
Мы направились по Аппиевой дороге под грохот копыт, высокомерно вынуждая всех убираться с нашего пути — что опять-таки, как отметил я, не способствовало приобретению голосов, — и часа через два, как и следовало ожидать, на окраине Бовилл повстречались с Клодием, направлявшимся в противоположную сторону, то есть в Рим. Клодий сидел на коне, и его сопровождало около тридцати человек — они были вооружены гораздо хуже соратников Милона, и их было гораздо меньше. Я был в середине колонны, и, когда Клодий проехал мимо, наши глаза встретились. Он прекрасно знал меня как письмоводителя Цицерона и, конечно, испепелил меня взглядом.
Свита Клодия следовала за ним. Я отвел глаза, так как мне очень не хотелось неприятностей. Но несколько мгновений спустя позади меня раздался крик, а потом — звон железа о железо. Повернувшись, я увидел, что наши гладиаторы, замыкавшие шествие, схватились с несколькими людьми Клодия. Сам Клодий уже проехал чуть дальше по дороге. Он сдержал коня и обернулся, и в это мгновение Биррия, гладиатор, иногда служивший телохранителем Цицерону, метнул в него короткое копье. Оно не попало прямо в Клодия, но задело его бок, когда он поворачивался, и чуть не вышибло его из седла. Зазубренный наконечник глубоко вошел в тело. Клодий удивленно посмотрел на копье, завопил и обеими руками схватился за древко; его отбеленная тога стремительно становилась темно-красной от крови.
Телохранители Клодия пришпорили лошадей и окружили его. Наши люди остановились. Я заметил, что мы недалеко от таверны — той самой, в которой, по причудливому стечению обстоятельств, забирали наших лошадей в ночь бегства Цицерона из Рима.
Милон выпрыгнул из повозки с обнаженным мечом и пошел по обочине дороги — посмотреть, что происходит. Все наши начали спешиваться. К этому времени спутники Клодия уже вытащили копье из его бока и теперь помогали ему идти к таверне. Он был в сознании и даже кое-как брел, поддерживаемый под руки.
Тем временем приверженцы Милона и Клодия, образовав небольшие кучки, сошлись врукопашную на дороге и в близлежащем поле, отчаянно рубясь верхом или пешими; настала такая сумятица, что я сперва не мог отличить своих от чужих. Но постепенно я понял, что наши побеждают, так как их было втрое больше. Я увидел, как некоторые из людей Клодия, отчаявшись одержать победу, подняли руки в знак того, что сдаются, или упали на колени, а другие просто бросили оружие, повернулись и побежали или поскакали галопом. Никто не стал их преследовать.
Битва окончилась. Милон, подбоченившись, осмотрел место резни, а затем знаком велел Биррии и остальным привести Клодия из таверны.
Я слез с лошади, не представляя, что произойдет дальше, и пошел к Милону. В этот миг из таверны донесся крик — вернее, страшный вопль, — и четыре гладиатора вынесли Клодия, держа его за руки и за ноги. Милону предстояло решить, что делать: оставить его в живых и ощутить последствия своего выбора или убить и разом покончить со всем этим?
Клодия положили на дорогу у ног Милона. Тот взял копье у стоявшего рядом человека, провел большим пальцем по наконечнику, проверяя, насколько он остер, и приставил его к груди Клодия, после чего ухватился за древко и изо всех сил вонзил копье в тело. Изо рта несчастного хлынула кровь. После этого все по очереди стали рубить туловище Клодия, но я не мог смотреть на это.
Я не был наездником, но проскакал обратно до Рима с такой скоростью, какой гордился бы конник. Понукая измученную лошадь, чтобы та поднималась по Палатину, я понял, что во второй раз за полгода приношу Цицерону весть о том, что его враг — на этот раз злейший — мертв.
Услышав об этом, тот ни одним движением или взглядом не выказал удовольствия. Холодный как лед, он размышлял о чем-то, а потом побарабанил пальцами и спросил:
— Где сейчас Милон?
— Полагаю, отправился в Ланувий, на празднества, как и собирался, — ответил я.
— А где тело Клодия?
— Когда я видел его в последний раз, оно все еще лежало у дороги.
— Милон не сделал никаких попыток его спрятать?
— Нет, он сказал, что в этом нет смысла: было множество свидетелей.
